Белларион - Sabatini Rafael - Страница 83

Никто даже не попытался преградить ему вход в столицу Монферрато. Малочисленный гарнизон Касале был совершенно не готов оказать сопротивление столь значительной армии, неожиданно появившейся под его стенами. И горожане, выходя из церкви после воскресной мессы, были немало удивлены и испуганы, увидев огромную площадь перед собором Лиутпранда и примыкающие к ней улицы заполненными чужеземными солдатами — итальянцами, гасконцами, бургундцами, швабами, саксонцами и швейцарцами, чей командир называл себя маршалом армии маркиза Джанджакомо Монферратского.

По требованию Беллариона в ратуше немедленно собрался совет старейшин, и Белларион появился там в сопровождении группы своих капитанов, среди которых были бородатый краснолицый Кенигсхофен и хищного вида Джазоне Тротта, чье присутствие, по его расчетам, должно было внушить страх миролюбивым горожанам. Однако у этого разбойника — кем единодушно считали Беллариона, захватившего беззащитный город, были приличные манеры, и его слова звучали успокаивающе:

— Синьоры, вашему городу нечего опасаться нашей оккупации; мы не воюем против его жителей, и если они воздержатся от каких-либо провокаций, то наши солдаты будут неукоснительно соблюдать порядок. Мы предлагаем вам заключить с нами союз в защиту справедливости. Впрочем, если вы откажетесь, мы не вменим это вам в вину при условии, что вы не выступите открыто против нас.

— Его высочество синьор Филиппе Мария Висконти, герцог Миланский,

— продолжал он, — уставший от покушений на его владения со стороны чересчур честолюбивого принца-регента маркиза Теодоро, решил положить конец регентству, которое само по себе стало узурпацией, и помочь вашему законному правителю, маркизу Джанджакомо Палеологу, взойти на трон, принадлежащий ему по праву старшинства. Я приглашаю вас, синьоры, как представителей вашего народа, сегодня же поклясться в верности маркизу Джанджакомо в соборе после вечерни.

Это приглашение звучало как приказ, которому люди, не имевшие возможности сопротивляться, беспрекословно повиновались. В то же время в Касале стало известно об отданном Белларионом распоряжении, предписывавшем солдатам соблюдать порядок в городе и напоминавшем им, что они оккупируют дружественный город и всякое проявление в нем насилия и грабежа будет караться смертью. Часть войск была размещена в цитадели, а остальные, во главе с Белларионом, расположились в крепости-дворце монферратских принцев.

И в ту же ночь Белларион написал принцессе Валерии письмо, в котором извещал ее о сегодняшних событиях.

До наших дней дошло совсем немного документов, написанных рукой этого замечательного человека, — авантюриста, государственного деятеля, солдата и гуманиста, и одним из них является это письмо, своей изящной каллиграфией напоминающее страницу из редкого манускрипта.

«Riveritissima et Carissima Madonna» — «Достопочтеннейшая и любезнейшая синьора» — так обратился он к ней в своем довольно пространном послании, но мы ограничим свой интерес к нему только приведенным ниже вступлением.

«С тех пор как мы впервые встретились однажды вечером в вашем саду здесь, в Касале, — и это навсегда осталось для меня самым чудесным воспоминанием в моей жизни, — я, по вашей просьбе, взялся за службу, которую исправно нес до сегодняшнего дня. Выполняя ее, мне часто приходилось двигаться весьма тернистыми и извилистыми путями, и неудивительно, что это заставило вас косо смотреть на меня. Такое отношение с вашей стороны глубоко ранило меня, но я снес бы его куда легче, если бы не понимал, что своим недоверием вы лишаете себя утешения и надежды. К сожалению, факты давали вам веские основания для подозрений, а факты — вещь упрямая, и их не так просто опровергнуть словами. Поэтому я продолжал неустанно трудиться, на протяжении всех этих пяти лет, так чтобы достигнутые мною результаты лучше всяких слов смогли бы убедить вас в моих истинных побуждениях. Я всегда относился к выпавшим на мою долю славе, почестям и власти как к орудиям, которыми можно было воспользоваться, исполняя взятое на себя обязательство служить вам, всего лишь как к средствам спасения вашего брата, маркиза. Если бы не это, моя жизнь наверняка сложилась бы совершенно по-иному. Вряд ли сейчас меня обременяли бы иные заботы, кроме учебы и наук, и я уже давно вернулся бы в монастырь в Чильяно, к своему скромному существованию рядового члена великого братства августинцев.

Служа вам, мне часто приходилось пользоваться хитростью и обманом, и неудивительно, что меня заклеймили как мошенника, а некоторые из ваших друзей перестали мне доверять. Однако я не стыжусь ничего из содеянного мною. Убийство, которое мне пришлось совершить, оказалось на самом деле казнью негодяя, разоблаченный мною заговор был составлен с единственной целью погубить вас, а ловкий ход, которым я создал для герцога Миланского веский предлог выступить против, был не более чем обманом обманщика, приманкой, брошенной коварному зверю, чтобы вынудить его покинуть свое логово.

За глаза многие — особенно те, кому пришлось пострадать от меня ради того, чтобы вы наконец смогли занять подобающее вам положение — называли меня Иудой-двурушником и в подтверждение своих слов приводили примеры, когда я либо на поле боя, либо на государственном совете добивался своей цели обходными путями. Я действительно редко действую напрямую, но моя совесть чиста. Для человека имеет значение только то, чего он хочет, но никак не то, что он делает или говорит; это изречение Платона, подчеркивающее разницу между ложью на устах и ложью в сердце, всегда руководило мною в жизни. Признаюсь, мои уста неоднократно лгали, так же как и мои поступки. Но ложь не коснулась моего сердца. Пусть мне приходилось иногда пользоваться сомнительными средствами, но цель, ради которой они употреблялись, оставалась всегда безупречной, и теперь, достигнув ее, я могу испытывать только чувство гордости и выполненного долга.

Я надеюсь, вы не усомнились в вышеизложенном, и мне не хотелось бы вдаваться в излишние здесь подробности и объяснения; в свете того, что я написал вам, мне думается, вам нетрудно будет самой верно интерпретировать многочисленные случаи моего якобы двуличного поведения.

Итак, теперь мы перейдем к главному, тому, на чем были сосредоточены в последнее время все мои усилия».

Далее следовал подробный отчет о событиях, произошедших после бегства из Квинто, и высказывалось приглашение ей и ее брату приехать в Касале, полагаясь на защиту его армии и верность народа, которому требуется всего лишь увидеть своего законного правителя, чтобы оказать ему всемерную поддержку.

На другое утро письмо было отправлено в Квинто, но оно попало в руки принцессы только через неделю, когда она находилась на полпути между Алессандрией и Касале.

В тот же день произошел другой случай, изрядно встревоживший жителей города. Сильный отряд всадников появился у городских ворот; это была кондотта Уголино да Тенды, и Уголино собственной персоной явился к Беллариону со словами раскаянья и с просьбой вновь принять от него клятву верности. Он сообщил также о том, что произошло в Квинто после прибытия туда Барбареско, и Белларион забросал его бесчисленными вопросами, особенно интересуясь подробностями того, что принцесса сказала, как она выглядела, как себя вела и что произошло между ней и Карманьолой. И, удовлетворив наконец свое любопытство, Белларион, к несказанному удивлению Уголино, ожидавшему услышать суровые упреки, радостно обнял своего заблудшего капитана.

Многие замечали в те дни необыкновенную веселость Беллариона, обычно столь сдержанного и ироничного. Он как будто стал другим человеком. Он вел себя по-мальчишески беззаботно, постоянно напевал что-то, заразительно смеялся по самому ничтожному поводу, и его обычно печальные глаза при этом искрились и сверкали радостью — и все это несмотря на то, что это было тревожное время подготовки к решающей схватке.

Ежедневно он выезжал с двумя или тремя офицерами, одним из которых неизменно оказывался Штоффель, на рекогносцировку местности, лежашей к северу от Касале, между реками Сезией и По, а по ночам наносил на карту собранные во время поездок сведения и выслушивал донесения разведчиков, разосланных следить за движениями маркиза Теодоро.