Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 190

Данилыч набрался смелости – на обручение, милости просим, тринадцатого числа. Дарья сетовала, молилась – пронеси, Господи! Ох, бабья душа! Неразлучный, глядящий с небес, одобряет, смеётся над суеверными. Цифру тринадцать приказывал считать счастливой. Не подводила ведь…

Царице, статс-дамам накрыт конфетный стол, по старой памяти. Конечно, с венгерским… В комнатах для курильщиков табак, лучинки, дабы трубки разжечь было удобно. Запасён порох для салюта, для фейерверка.

Талый мартовский снег покрывал Неву. Полозья расчертили его, нанесли огромный синеющий вензель. На балконе княжеского дома трубы, валторны, рожок играли маршевое лихо, громко, как всегда требовал царь. И караул гвардейцев у входа, в мундирах с иголочки – для него, незримого.

– Славно, Александр, – сказала царица с ноткой грусти, вполне оценив ритуал.

Но что за публика хлынула ей вослед! Данилыч кусал губы, дёргал себя за ус пребольно, чтобы не прыснуть, кланяясь ответно графу Скавронскому. Бог весть откуда взята фамилия… Титул, ей-ей, пристал, как барану седло. Начудила же благоверная! Ну, отыскался родной брат Карл, могла бы деньгами пожаловать, завёл бы себе мужик ещё мельницу, ещё десять мельниц. Так нет – вытащила в Петербург.

Генрих – второй брат, он и жена его ныне Тендряковы, сестра Анна с мужем Ефимом – теперь Ефимовские. Шагают вперевалку, толкаются, чмокают Дарью так, что к стене шибает её. Учились этикету, да чёрного кобеля нешто отмоешь добела. Небось, пальцами будут хватать, в скатерть сморкаться. Видел бы государь сей конфуз… И тут разгладился нахмуренный лоб Данилыча. Неразлучный смеялся.

В людском гомоне, в накатах полтавского марша дал себя услышать. Блеснул улыбкой – озорной, ободряющей. Нет, ничто не омрачит сей праздник.

Соборный хор запел величальную, Мария и Пётр опустились на колени перед царицей, она надела им перстни: обручённые приложились к её рукам, растроганные. Пиит из придворных герцога визгливым голосом, подскакивая, прокричал вирши принцу и принцессе, пронзённым стрелой Амура, Иван Долгоруков начал переводить и сбился, замолол несуразное, всеми овладело настроение смешливое. Оглядывались на деревенскую родню царицы, фыркали. Граф Карл ел вилкой, но держал её в кулаке, локтём заехал в тарелку графини. Под сурдинку разносилась новость – обнаружен первый муж царицы, пленный драгун. На русской службе он, в каком-то сибирском гарнизоне, да там и останется.

Данилыч опьянел, ещё не пригубив бокал. Победы вошли в историю, войдёт и это торжество. Вернулись прежние времена… Огорчил лишь Пашка – морда, как ни взглянешь, кислая. Не смотреть туда, не смотреть… Упиваться властью над – этой толпой жующих, хохочущих, спесивых и робких, учёных и невежд, трусливых, завистливых, гнусных… Довольны жирным куском, хмельным напитком, чего им ещё?

Возгласил тост за императрицу, отпил глоток, бокала хватило до конца пира.

– Холла, холла!

Екатерина захлопала в ладоши, знак подала подняться. Гости разбрелись по комнатам, слуги кинулись расчищать место для танцев. Выносили столы, выметали кости, корки, битую посуду, выгоняли собак. Музыканты вытирали пот, глотали прохладительное.

Хозяин не горазд скользить в менуэте, открыла бал царица, подозвав Ягужинского. Вскоре бросила его – не твёрд на ногах – и пошла с Сапегой. Отобьёт, пожалуй, у Марьи, – подумал Данилыч добродушно. Говорят, заманивала в спальню… Сменилась музыка, грянул стремительный, топочущий польский. Самодержица опустилась в кресло, отказывает кавалерам.

– Устала, Александр.

Призналась весьма ласково. Протянула веер, князь обмахивал, потом носил ей конфеты, лимонад. А Сапегой завладела Елизавета – прыг к нему, изогнулась, оголённая, как всегда, до крайности. Машке куда до неё! Отошла в сторонку, веер висит, равнодушие полное. Ей в куклы ещё играть… Но дело сделано.

В приданое за дочерью князь Меншиков отдаёт село Горки Горицкие с деревнями, фольварками. Родовое именье, так и сказано в документе, хотя куплено его светлостью три года назад. Странно? Ничуть, ведь Менжик – знатный предок, некогда жил в Литве, что указано в родословной. Сотни лет тому, никто там не помнит пращура – поди проверь. Родовое, родовое… Так записано, не вырубишь топором. И молва подхватит – из уст старого, сговорчивого графа Яна – и отзовётся кругом. Союз двух древних фамилий…

Исчезает Алексашка-пирожник, словно пыль, уносимая ветром. И нечего считать, во что обошлись деревни, подарки семье жениха. Понравился Яну набор серебряных турецких кувшинов – на, не жалко! Престиж дороже.

Полонез грохочет. Подлая родня царицы в креслах, рядком. Граф-мельник, граф-огородник… Истуканы, ощупывают на себе позумент, пуговицы, дивятся. Улыбнёшься им – отвечают взглядами обожающими. Удостоил, пригласил… Красавчик наконец увернулся от Елизаветы, протолкался к невесте. А Машка – фу-ты! – вялая, будто дремала!

Впрочем, сердится князь ласково. Дитя ещё, даром что долговязая. Зато покорна, Бога боится и родителей. С младшей, поди, труднее будет.

В апреле Нева распорядилась круто, почти две недели спроваживала льды. Не было переправы, и в Тайном совете некоторые кресла пустовали. Светлейший опять в авантаже, успел переправиться на левый берег, поселился в кордегардии своей, у пристани, иногда ночевал во дворце. Царица прихварывала, лечилась – к ужасу лекарей – обильными дозами венгерского. Забавляясь, опускала статс-дамам в бокал червонцы – покуда не осушишь до дна, не достанешь. Требовала карту, рисовала план кампании, заливала карту вином – пятнала, словно кровью, впадала в ярость. Накажет она Данию, Англию, супруг ей велел.

– Бог свидетель. Пока я жива…

Князь пытался отвлечь, разложил чертёж иного рода – новых флигелей Зимнего.

– По желанию твоему, матушка.

Пристройка, под углом к набережной, увеличит дворец вдвое. Переместится спальня царицы, окна её – на тихий каналец, подальше от прохожих и проезжающих.

– Оно и безопасней, матушка. Весной и начнём, ежели изволишь. К зиме и окончим.

Рад бы был губернатор изловить хоть одного английского агента. Увы, похвастаться нечем! Попадаются юроды, хмельные смутьяны, мелкота, о которой и говорить не стоит. Напомнил о себе кавалер Лини.