Кто сильнее - Айзекс Мэхелия - Страница 19

Иветт поймала себя на том, что ей безразличны мотивы, которыми руководствуется Дик. Возможно, им движет ненависть, не исключено, что таким способом он хочет утолить свою страсть к Ширли. Да не все ли равно! Главное, она жаждала этой близости с Диком, а все остальное ей безразлично.

Финал наступил до обидного скоро. Полнота только что испытанного чувства лишила Иветт возможности думать, она лежала неподвижно, не в состоянии шевельнуться, и только слезы сочились из-под опущенных век. Дик протянул руку и прикоснулся к ее горячей, влажной щеке. Иветт вздохнула и скорее почувствовала, чем поняла, что дверь открылась и кто-то вошел в комнату. По-видимому, кто-то из слуг зашел погасить лампу, решив, что молодой хозяин заснул, забыв сделать это.

Она повернула голову и едва не вскрикнула. В дверях стоял Джон Доул. Полумрак скрадывал очертания его фигуры и только лицо – странно напряженное и осунувшееся – желтело в блеклом свете. Дик нехотя перевернулся на спину и, прикрыв глаза ладонью, пробурчал:

– Что тебе нужно? Уходи, мы уже спим!

Иветт заставила себя вылезти из ванны и, быстро переступая босыми ногами по толстому ковру, поспешила в спальню. Она поймала себя на том, что, пожалуй, впервые вспомнила слова, которые Дик сказал своему отцу той злополучной ночью. Последовавшее было столь ужасно, что не хотелось и вспоминать.

Джон пришел тогда сказать старшему сыну, что Андре мертв. Его вытащили из реки часом раньше, и Анна настояла, чтобы о несчастье сообщили Джону. Шериф хотел, чтобы мистер Доул без промедления приехал на опознание, поскольку убитая горем Анна была не в состоянии сделать это. Джон согласился взять на себя эту нелегкую миссию, но хотел, чтобы Дик поехал с ним, так как тоже нуждался в поддержке.

И Дик не отказал отцу, уехал, оставив Иветт наедине с ее мыслями. Она вернулась к себе в комнату, не в состоянии поверить, что Андре мертв. Нет, это неправда! И как он мог утонуть? Ведь Андре же умел плавать!

События последующих дней доконали Иветт: если у нее и у Дика и был хоть какой-то шанс заново начать совместную жизнь, смерть Андре окончательно уничтожила его. Иветт не могла не винить мужа за то, как он относился к своему сводному брату, и презирала его отца Джона за эгоизм и полное отсутствие элементарных человеческих чувств.

А на похоронах случилось нечто еще более ужасное, заставившее Иветт собрать вещи и поклясться, что ноги ее больше не будет в Олтамахо. Анна, вне себя от горя из-за трагической кончины сына, обвинила Джона Доула в том, что он приложил к этому руку. «Ты травил моего сына! – захлебываясь слезами, кричала она. – Особенно с тех пор, как узнал, что Иветт и Андре – друзья! Ты не верил в эту дружбу, обвинял моего мальчика в том, что он соблазнил жену брата, решив взять реванш за свою неудавшуюся жизнь! Подумать только, – причитала Анна, до чего додумался, старый идиот: оказывается, и Иветт была заодно с Андре!»

Разумеется, Джон все отрицал, и торжественный печальный обряд похорон был испорчен непристойной сценой. Иветт, хотя скандал непосредственно затрагивал ее, хранила молчание, понимая, что в словах Анны, помимо боли, достаточно горькой правды. Иветт презирала Джона, который, брызжа слюной, доказывал, что он ни в чем не виноват, и позволил себе отзываться о покойнике весьма и весьма нелицеприятно. Иветт презирала и Дика, даже не подумавшего призвать отца соблюдать приличия.

Она долго не могла прийти в себя, даже когда вернулась в Монреаль, мысли о произошедшей трагедии не оставляли ее. Что же произошло с Андре? Иветт отказывалась поверить в несчастный случай. Она знала, что ее друг плавал, как Левиафан, и была уверена, что он никогда бы не утонул, если бы добровольно не решился на отчаянный шаг. Конечно, Иветт винила себя, и не столько за то, что публично разоблачила тайну Джона, заставив его признать существование внебрачного сына, сколько за то, что спровоцировала травлю Андре его папашей.

Для Иветт не было сомнений в том, что она никогда не простит Джона. Никогда. А вот сможет ли она простить Дика?

12

Иветт уже и не помнила, сколько лет не садилась на лошадь. Она научилась ездить верхом еще девочкой и, когда впервые приехала в Олтамахо, изредка совершала верховые прогулки вместе с Диком. Но лишь изредка… После болезни и последовавшей размолвки она охладела к этому занятию.

Но после бессонной ночи, когда тени прошлого обступили ее, случилось так, что Иветт снова оказалась в седле. Хотя лошадь, которую выбрал для нее Дик, отличалась спокойным нравом, стоило Иветт оказаться в седле, как кобыла занервничала. Ничего удивительного, подумала Иветт, животным передается настроение людей. А я нервничаю, потому что Дик рядом. Господи, почему я не могу избавиться от дурацкой мысли: все ли еще я привлекательна для него, и если да, то насколько?

Что чувствовал Дик, было трудно понять. Его лицо хранило печать абсолютной невозмутимости. Ничего удивительного, он всегда в совершенстве владел собой. Дик прекрасно держался в седле, и от всей его сильной фигуры исходила уверенность. Восхитившись его мужественной красотой, Иветт спросила себя, как могло случиться, что они расстались, но тут же вспомнила Андре, Ширли, свою ревность и боль, и минутная слабость отступила под напором негодования.

– Нельзя ехать с непокрытой головой, – назидательно сказал Дик. – Ты ведь не хочешь заработать солнечный удар?

– Вот уж не думала, что тебя волнует мое здоровье, – насмешливо отозвалась Иветт.

Однако Дик, проигнорировав ее тон, соскочил с лошади и быстро зашагал назад к конюшне. Он появился через пару минут с широкополой ковбойской шляпой и, подойдя к Иветт, положил головной убор на луку седла.

– Надень, – коротко приказал он и, вернувшись к своему жеребцу, легко вспрыгнул в седло. – Шляпа довольно потрепанная и может показаться тебе уродливой, но зато защитит от палящего солнца.

– Уродливой? Почему бы тебе, дорогой, не сказать, что даже гадкая шляпа не в силах испортить мою красоту? – поддела его Иветт, с брезгливым выражением вертя шляпу у руках.

– А тебе хочется, чтобы я говорил подобные вещи? – парировал Дик, усмехаясь.

Шляпа была явно мала, и только Иветт удалось нахлобучить ее, как забранные в пучок волосы распались, тяжелой волной упали на плечи. Дик услышал раздраженный возглас и обернулся.

– Какие-то проблемы? – насмешливо осведомился он.

– Никаких, – заверила Иветт, не желая доставить ему удовольствие. Она забрала волосы под шляпу и затянула шнурок под подбородком. – Между прочим, где Юл? Или мне так и не позволят даже поздороваться с ним?

Дик, видимо, хотел ответить резкостью, но передумал и спокойно сообщил:

– Юл работает здесь только днем, а утром помогает матери в домике для гостей.

– Анна…

– Она заведует там всем, – пояснил Дик и, не обращая внимания на удивление Иветт, спросил: – Может, пустишь лошадь галопом?

– Да-да… – рассеянно отозвалась Иветт, натягивая поводья.

Она размышляла об Анне, но, когда Дик пришпорил жеребца и стал стремительно удаляться, отбросила прочь все мысли. Нет! Она не разучилась ездить, просто давно не имела практики. Спина заныла от напряжения, но Иветт, понукая лошадь, мчалась вперед, изо всех сил стараясь не отстать от Дика.

Всадники въехали в лес, где солнечные лучи, просачиваясь сквозь ветви деревьев, образовывали на земле причудливые узоры. Где-то, спрятавшись в кронах, пели птицы, и их многоголосье сливалось с жужжанием пчел, кропотливо собирающих пыльцу.

Но вот лес кончился, и теперь они скакали по дороге, петляющей через ухоженные возделанные поля. У Иветт сложилось впечатление, что их путешествие имеет вполне конкретную цель, она недоумевала, куда Дик везет ее, но расспрашивать посчитала ниже своего достоинства.

Вскоре ее терпение было вознаграждено: когда они оказались на вершине холма, внизу заблестели крыши домов.

Зачем он привез меня сюда?! – запаниковала Иветт, узнав Сент-Саймонс-Бич. Первым ее побуждением было повернуть кобылу обратно, но мысль о том, что Дик наверняка сочтет ее поведение трусливым и вообразит Бог знает что, заставила Иветт передумать. Стиснув зубы, она продолжала путь.