Теряя веру. Как я утратил веру, делая репортажи о религиозной жизни - Лобделл Уильям - Страница 52

Читая письма Джона, я не жалел о том, что вызвал его на эту переписку. С христианской точки зрения его ответы были безупречны. Он предлагал мне лучшее, что может предложить христианство, — просто я в это больше не верил. Я написал Джону, что благодарен ему за ответ, однако он меня не удовлетворяет: все это звучит не слишком убедительно, когда вспоминаешь о множестве ни в чем не повинных людей, жизнь которых полна боли и горя.

Билл:

Для меня единственная возможность найти в этих трагедиях какой-то смысл (если Бог существует) в том, чтобы сопоставить срок мучительной жизни (жизни жертвы сексуального насилия или тяжелобольного ребенка и т. д.) с вечностью.

Вы думаете так же? Даже самая худшая жизнь на земле — булавочный укол в сравнении с жизнью вечной?

Джон:

Спасибо вам за то, что не отворачиваетесь от труднейших вопросов. Я чувствую вашу неудовлетворенность. И верю: то, что вы описали, разрывает сердце Бога. Именно поэтому Бог явился нам в Личности Иисуса Христа, чтобы зародить возможность нового начала и в этой, а не только в будущей жизни.

Верно, самая худшая жизнь на земле — лишь булавочный укол в сравнении с вечностью. И меня этот ответ тоже не удовлетворяет. Хотя я верю в буквальный рай, в котором все мы, искупленные из-под власти греха, будем жить такой блаженной жизнью, какую не можем даже представить себе здесь, на земле.

Но моя задача, как служителя благовестия Христова, не раздавать направо и налево обещания «райских яблочек в райских садах». Я не стремлюсь обесценивать обетования Бога о будущей жизни, но хочу подчеркнуть: «вечная жизнь», жизнь с Богом может начаться для нас не только в жизни грядущей, но и уже сейчас.

Об этом говорил Иисус, когда сказал: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, кто верует в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». Он говорит здесь не просто о «жизни без конца». Он описывает жизнь с Богом, доступную для каждого из нас — и в будущей жизни, и в этой, как бы ни ужасны были ее обстоятельства.

Билл, мы с вами оба травматизированы своим профессиональным опытом. Вы, журналист, постоянно сталкиваетесь с отвратительной изнанкой человеческой жизни: с вопиющей несправедливостью, с последствиями греха, с ужасающей пустотой в душе насильника и с отчаянием жертвы. Я, пастор, разделяю с вами этот профессиональный риск: мне тоже постоянно приходится сталкиваться с худшим в жизни людей. Когда я служил в Питтсбурге, ко мне пришел один из моих прихожан, тоже переживавший кризис веры. Он был детским нейрохирургом. Изо дня в день он видел одно и то же: маленькие дети, ни в чем не повинные, в результате несчастных случаев становятся калеками, или заболевания мозга угрожают их жизни. Он был очень близок к эмоциональному и духовному срыву: он не мог понять, почему благой Бог допускает совершаться этим трагедиям. Все мы трое видим жизнь в ее худших проявлениях и порой можем забывать о том, что даже самая несчастная жертва жизненных трагедий все же может переживать счастливые дни, может радоваться и благодарить Бога за ниспосланные ей радости жизни, невеликие, но для нее драгоценные.

Порой мы забываем и о том, что насильник зачастую тоже когда-то был жертвой. Окончательное исцеление невозможно, пока мы не признаем, что все мы — падшие люди в падшем, надломленном мире и каждому из нас необходимо простить других и принять прощение Бога.

Единственный для меня способ разобраться с тяжелыми вопросами из числа тех, что волнуют вас, — не откладывать их на потом, надеясь получить на них ответ в будущей жизни. Нет: мне нужно уже здесь, в этой жизни, знать, что Бог — наш друг, что Он рядом с каждым из нас, даже самым униженным и страдающим.

Ответ получается длиннее, чем я ожидал. В заключение хочу привести слова немецкого богослова Юргена Мольтманна, написавшего классический труд под заглавием «Распятый Бог». В этой книге он размышляет над библейским утверждением, что человек не способен взглянуть в лицо Богу. Традиционно это понимается так: слава Божья испускает такой ослепительный свет, сияет такой красотой и величием, что в Его присутствии мы просто не могли бы существовать. Мольт-ман говорит: давайте предположим, что верно обратное. Быть может, Творец мира настолько тесно связан с нами в тяжелейшей нашей боли, в наших грехах, за которые Он принес искупление на кресте, в невыносимой тяжести человеческого бесчеловечия, что лицо Его искажено мукой, сам вид которой для нас невыносим.

Для меня единственный способ разобраться с тяжелыми вопросами, которые вы задаете, — погрузиться самому в эту мрачную изнанку человеческого бытия и, с Божьей помощью, принести несчастным хоть малую толику Его исцеления. Нет большей радости, чем благодарность того, кому ты смог помочь — хотя бы тем, что просто был с ним рядом.

Знаю, мой ответ не похож на текст из катехизиса: аккуратненький, расписанный по пунктам. Но я не готов погружаться в отчаяние. Еще ни разу мне не приходилось встречать человека, который, если поговорить с ним начистоту, не признал бы, что и в самых трагических обстоятельствах наша жизнь не лишена милостей Божьих.

Как бы ни были хороши ответы Джона, я чувствовал, что зря трачу его время, и прекратил переписку. Он прекрасный пастор, но до меня ему достучаться не удалось. Джон — упрямый оптимист, сталкивался с теми же вызовами уму и сердцу, что и я, но продолжал верить, несмотря ни на что. Он не отступал на позицию безличного трансцендентного Бога — он настаивал на таком Боге, который может вмешаться в любой момент, но часто предпочитает этого не делать. Я восхищался Джоном, но его рассуждения казались мне пустым сотрясением воздуха. Много лет я пытался, отбросив сомнения, примирить всемогущего и бесконечно любящего Бога с тем, что вижу вокруг себя, — и проиграл эту битву, Я не мог больше игнорировать реальность. Не мог верить христианству — так же, как не мог верить, что два плюс два равняется пяти. Мой мир рушился. И не было машины времени, способной отправить меня обратно, з спокойные и удобные времена, когда верить в Бога бцло для меня естественно, как дышать.

Я начал видеть, что у пережитых мною «чудес» есть рацирнальные объяснения. Мистическое переживание «нового рождения» на семинаре в горах — не прикосновение Иисуса, а совокупный результат усталости, эмоционального напряжения и страстного желания верить. Прежний начальник отдал мне 45 тысяч долларов не потому, что я просил об этом Бога, а потому, что он счел Это справедливым. Успехи в работе, наладившаяся семейная жизнь — все это связано не с водительством

Бога, а просто с тем, что я повзрослел и остепенился. И то, что я в конце концов получил работу религиозного репортера в «Таймс», — результат не божественного вмешательства, а многих лет тяжелой и упорной работы.

Изменилось для меня и кое-что другое. Теперь я видел, что вера в Бога, какие бы ни приводились в ее пользу логические и рациональные доводы, требует «прыжка веры». Либо у тебя есть дар веры, либо нет. Это не вопрос выбора. Я привык думать, что мы просто принимаем решение: верить в Иисуса или нет. Собираем факты и выносим вердикт. Но все оказалось не так просто. Вера рождается где-то в глубине души, под влиянием воспитания, семьи, друзей, пережитого опыта и желаний. Это совсем не похоже на голосование, где берешь бюллетень и ставишь галочку за демократов, республиканцев или за независимого кандидата. Христиане часто обращаются к отпавшим от веры так, словно те отвернулись от Бога намеренно, по собственному желанию. Но я страшно тосковал по своей вере, изо всех сил старался ее вернуть — и тем не менее голова моя не могла приказывать сердцу. Я теперь знал: то, во что я хочу верить, — неправда. Я просто больше не верил в Бога, хоть и цеплялся за свою веру изо всех сил. Веру нельзя вызвать усилием воли. И даже имитируя отсутствующую веру, можно обмануть других, но не самого себя.

Новообретенная честность с самим собой породила одиночество и страх. О глубине моего неверия знали только двое: Хью и Грир, моя жена. Хью полагал, что я неверно понимаю то, что со мной происходит. Он не сомневался, что я по-прежнему христианин, просто переживаю «темную ночь души». Он был уверен: рано или поздно я вернусь в церковь. Ведь я уже спасен, а спасение отменить невозможно.