Теряя веру. Как я утратил веру, делая репортажи о религиозной жизни - Лобделл Уильям - Страница 58

Моя история вызывала много вопросов, но чаще всего повторялись два. Кем я себя теперь считаю — атеистом, агностиком, кем-то еще? И второй: что и как я говорю о потере веры своим детям?

Как мне теперь себя называть? Вопрос очень нелегкий. Люди (особенно журналисты) любят ярлыки. Удобно, когда можно отнести человека к какой-то категории. Но мое теперешнее отношение к Богу категоризировать было не так-то легко. Честно говоря, я просто не знал, подходит ли мне какое-либо расхожее определение. В паре интервью я назвал себя «атеистом поневоле», но это не отражает реального положения вещей. Термин «агностик» мне не нравился: чувствовалось в нем что-то малодушное, как будто у меня не хватает смелости прямо назвать себя атеистом. Я знал, что больше не верю в Бога, вмешивающегося в земные дела, однако понятия не имел, возникла ли жизнь в результате космической случайности или же волею божественного творца. Я склонялся к гипотезе творца} мне было непонятно, как жизнь может возникнуть из ничего. Но, если так, кто же создал создателя? И до сих пор для меня это вопрос нерешенный. Пожалуй, самое адекватное определение для меня — что-то вроде «деист-скептик» или «колеблющийся деист». Мой новый Бог, быть может, близок к Богу Томаса Джефферсона и Альберта Эйнштейна — божеству, проявляющему себя в чудесах природы, в сложности ДНК, в откровениях физики. Но этот Бог (а в том, что он существует, я вовсе не уверен) несовместим с Богом Библии.

Ответ на вопрос о том, что я сказал детям, распадается на две части, поскольку дети у меня разного возраста. Когда вышла моя статья, старшим моим мальчишкам было восемнадцать и пятнадцать, а младшим — девять и шесть. Старшие ходили вместе с нами в воскресную школу, посещали молодежный клуб при церкви, но постепенно вместе с нами перестали туда ходить. Произошло это очень постепенно, так что они ни о чем не спрашивали, а нам не пришлось ничего им объяснять. Мне казалось, оно и к лучшему. Я готов был взять на себя ответственность за собственную бессмертную душу (если она у меня все-таки есть), но совершенно не хотел отправлять в ад собственных сыновей, как бы маловероятна ни была такая возможность. Пусть сами решают, во что верить, решил я. В то утро, когда вышла статья, я сел вместе со старшими сыновьями и попросил их ее прочитать. Сказал, что готов ответить на любые их вопросы. Я беспокоился о том, как они это воспримут, и чувствовал вину из-за того, что так долго избегал этого разговора. Но скоро я понял, что недооценил детскую интуицию. Оказывается, мои парни и без слов прекрасно все понимали! Они сказали, что моя статья не стала для них сюрпризом и что сами они независимо от меня пришли к тем же выводам. Может быть, это прозвучит странно, но я ощутил гордость за своих сыновей, которые оказались способны критически взглянуть на религию. Конечно, сейчас они подростки, и их духовный путь только начинается. Если когда-нибудь они станут христианами, это будет их выбор, и я отнесусь к нему с уважением, хотя, конечно, за семейным столом в День благодарения их будут ждать горячие споры!

Младшие мои мальчишки — совсем другое дело. Мэтью девять лет, и о церкви у него сохранились лишь смутные воспоминания. Шестилетний Оливер об этом совсем ничего не помнит. Я стараюсь не раскрывать перед ними свое неверие: это мне кажется неправильным. Они еще маленькие, и с ними мы говорим о Боге примерно так же, как о Санта-Клаусе. Они считают, что Бог реален, и часто задают о нем вопросы, приходящие на ум всем детям: например, как Бог ухитряется видеть все сразу? Мы отвечаем, как можем. Да, это не соответствует моим новым взглядам, но поделиться с ними своими мыслями о Боге и религии я успею, когда они подрастут. Я не готов сообщать шестилетке, что на свете нет ни Бога, ни рая, ни Санта-Клауса.

Мне кажется, многие так живо откликнулись на мою статью отчасти потому, что я не выступал в духе нового атеистического движения, с истинно евангелическим пылом раскрывающего людям глаза на глупость и порочность религии. Популярные авторы-атеисты — Кристофер Хитченс, Ричард Докинз и Сэм Харрис — отличные полемисты и блестящие писатели (особенно Хитченс). Но я не так уверен в своем неверии, как они. Для них неверие — своего рода религия; а мне такое отношение чуждо. У меня есть друзья — христиане, иудеи, мусульмане, в том числе интеллектуалы, и, глядя на них, я как-то не готов настаивать, что мне одному известна истина. Могу точно сказать лишь одно: это истинно для меня. Хотя иногда, чувствуя себя уверенно в своей новой позиции, я ловлю себя на том, что смотрю свысока на верующих, поклоняющихся тому, кого, как я теперь считаю, не существует. Велика ли разница между сайентологами, с их священными э-метрами, якобы измеряющими человеческие эмоции, мормонами, убежденными, что Эдемский сад находился в штате Миссури, и иудеями и христианами, верящими, что стены Иерихона обрушились от звуков труб?

Религиозные ритуалы, в которых я прежде находил утонченную красоту, например рукоположение священника, теперь кажутся мне почти комичными. К чему все эти благовония, брызги святой воды, пышные одеяния, зачем новопоставленный священник простирается на полу? Но тут же я вспоминаю, что еще совсем недавно смотрел на неверующих с жалостью: бедняги, они не знают Господа! После всего, что со мной произошло, едва ли я вправе кого-нибудь судить.

Разумеется, получал я и критику. Самое основательное возражение состояло в том, что я, став свидетелем человеческой греховности, ошибочно перенес ее на безгрешного Бога. Понимаю этот аргумент, но не принимаю его. Если Господь реален, вполне естественно и разумно ожидать, что люди Божьи будут в среднем нравственно выше остального общества. Но, согласно статистике, это не так. Я верю также, что организации и институты, установленные Богом, в среднем должны действовать на более высоком нравственном уровне, чем светские правительства и корпорации. Но и этому нет никаких доказательств. Сложно верить в Бога, когда не видишь никакой разницы между Его людьми и атеистами.

В некоторых консервативных углах вызвал подозрения анонс моей статьи на первой странице. Если бы, говорили критики, в моей статье рассказывалось о том, как из атеиста я сделался пламенным христианином, небось ее бы так не рекламировали! Но я думаю, что с такой статьей редакторы обошлись бы точно так же — ведь она была бы не менее интересна. Предрассудков у журналистов хватает, но все они забываются при виде хорошего материала.

Самая суровая критика исходила от ближних. Один мой хороший друг, евангелический христианин, заявил, что публиковать такие материалы безответственно: я нанес ущерб Телу Христову, возможно, подтолкнул кого-то отвернуться от Бога и тем обрек его на вечность в разлуке с Господом. Такие аргументы меня возмущают, поскольку в них видится двойной стандарт. Сами верующие, естественно, требуют себе права на свободное самовыражение и терпимость со стороны тех, кто с ними не согласен. Но тогда так же следует обращаться и с неверующими!

Сосед-католик ядовито заметил, что у меня, должно быть, просто кризис среднего возраста, и поинтересовался, почему бы мне не держать свои сомнения при себе. На это я ответил, что кризис среднего возраста проявляется совсем иначе. Я не купил себе «порше», не завел любовницу — я просто перестал верить в Бога.

Первая жена, с которой я не общался уже много лет, позвонила мне на работу и спросила, как я себя чувствую теперь, обнаружив, что большую часть своей сознательной жизни потратил на веру во что-то несуществующее.

Моя теща, которая каждое воскресенье ходит на мессу, предпочла просто избегать этой темы. А вот еще один родственник со стороны Грир предпринял лобовую атаку на мое неверие. Он позвонил мне на работу и оставил на автоответчике длинное сообщение следующего содержания: да будет мне известно, что я не богат (в отличие от него), а у моего сына Тристана год назад нашли диабет именно потому, что я отвернулся от Бога и позволил войти в свою семью дьяволу. Кстати, в том, что другой мой сын постоянно болеет отитами, тоже дьявол виноват! После этого мы с ним, естественно, не разговаривали; но случись мне с ним встретиться — непременно поинтересуюсь, почему любящий Бог наказывает тяжелой и неизлечимой болезнью (да хотя бы и обычным воспалением уха!) невинного ребенка за грехи его отца! Почему Бог не защитил детей? Если виноват я, пусть дьявол на меня и нападает! Что это за Бог-садист, которому он поклоняется? Лучше, чем я, выразила все это еще одна моя корреспондентка: воцерковленная женщина, на глазах у которой умерли от страшной болезни один за другим двое ее маленьких детей.