Возлюби дальнего - Савеличев Михаил Валерьевич - Страница 30

Атос потрогал распухшую губу. Губа болела и кровоточила. Киберхирург порывался приложить к ней нечто лечебное, но Атос отмахивался от робких щупалец. Пусть болит и кровоточит, как напоминание. А когда пройдет, то можно еще с кем-нибудь подраться. Очередь здесь скоро выстроится большая.

Да что же это такое со мной происходит?! — изумился Атос. Я дома, дома, дома… Вот милейший Леонид Андреевич сидит рядом, не мешает, не отвлекает, только смотрит как-то виновато, словно опять забыл про биоловушки. И еще опасливо, словно ждет, что я сейчас начну упрашивать превратить лес в гладкое бетонированное поле или снабдить лесовиков дезинтеграторами — против мертвяков и славных подруг. А я вот не буду просить ни о чем подобном. Не хочу. Не могу. О чем может просить человек с таким шумом в голове? Как будто уже не настроен на пустой канал, а лесопилку в голове включили — с визгом, воем и фонтанами опилок, в которых тонут смыслы и желания.

Пальцы прижались к вискам, кровь забилась, заколотилась, голова закружилась, и Атос лег, закрыв глаза.

— Может, позвать врача? — обеспокоенно спросил Леонид Андреевич.

Атос застонал. Леонид Андреевич выглянул в коридор, но он был пуст. Заглянув в несколько палат, Горбовский предположил, что они здесь единственные пациенты. Включавшийся свет открывал лишь пустоту и следы недавней эвакуации — упаковки от лекарств, хромированные детали хирургического или стоматологического оборудования, прозрачные ампулы растворов для инъекций, бесстыдно голые пластиковые койки. Когда Леонид Андреевич вернулся в их палату, то увидел, что над Сидоровым колдует киберхирург, посвистывая и помигивая. Атос спал, ровно и глубоко дыша, и был уже не таким пугающе бледно-зеленым. Леонид Андреевич погладил его холодную руку и, поплотнее завернувшись в свою простыню, пошел к лифту.

Кабинет Поля мало изменился с того момента, как Горбовский в нем побывал в последний раз. Разве что за окнами было темно и горели лампы, да поубавились всяческих карт и схем, котоые загораживали вид на Базу и лес. Стол Поля был освобожден от бумаг и терминалов, вокруг него расставлены стулья, на которых сидели люди и пили чай из большого самовара. Явление босого, в простыне Горбовского произвело фурор. Поль застыл с чашкой у раскрытого рта, Хосико удивленно улыбнулась, Мбога наморщил лоб, а любимый ученик доктора Мбоги Геннадий Комов, восседавший во главе стола, быстро встал и всплеснул ладонями. Лишь сидящий спиной к Горбовскому лысый человек с оттопыренными ушами никак особо не отреагировал. Странник всегда отличался выдержкой, являя собою образец этакой ледяной глыбы, этакого покрытого изморозью гранитного монумента Хладнокровию и Выдержке.

— Леонид Андреевич! — воскликнул Комов. — Почему вы не позвонили? Мы бы принесли вам одежду.

— Леонид, ты простудишься, — проворчал Мбога, разжигая трубочку.

— Со мной все в порядке, — объявил Горбовский, — а вот Сидорову, кажется, действительно нужен врач.

Хосико посмотрела на свой браслет, нажала какие-то кнопки и встала из-за стола.

— Я взгляну на него и задам технике новую программу. Беспокоиться не о чем, все в пределах нормы. Начинайте пока без меня.

Ни на кого не глядя, она вышла из кабинета, и Леонид Андреевич опустился на ее стул. Ноги и вправду здорово мерзли.

— Приветствую, Леонид, — сказал Странник, наливая новую чашку чая и придвигая ее Горбовскому.

— Домо аригато, — кивнул Леонид Андреевич. — А почему так темно?

— Я же говорил, — заметил Мбога, — Леонид в любых обстоятельствах зрит в корень.

— Тебе лучше самому посмотреть, — предложил Странник.

Леонид Андреевич повертел головой, затем встал и обошел кабинет по периметру. Конечно же, был день. Где-то вдалеке можно было видеть полосу синего прозрачного неба и ярко освещенный лес, испятнанный красным и розовым. Но большую часть дневного света загораживала черная, непроницаемая тень, раскинувшая колоссальные крылья над Базой. Автоматика пыталась разогнать нежданную и непроглядную ночь аварийным освещением, поэтому наиболее выступающие части нависающей машины — какие-то решетки, лепестки, замысловатые узлы труб и пучки штырей — окрашивались в серый. В дебрях этого механизированного хаоса изредка загорались собственные огоньки.

— Что это? — спросил Горбовский.

— “Берсерк”, — ответил Странник.

— Леонид Андреевич, — позвал Комов, — необходимо поговорить. События приняли несколько непредвиденный оборот. Мы оказались… почти оказались неготовыми.

Горбовский вернулся на свое место, взял чашку двумя руками и отхлебнул. Потом внимательно осмотрел собравшихся, долго разглядывал красное пятно на щеке Поля, отчего тот смутился и прикрыл его ладонью.

— А что такое “берсерк”? — наконец довольно спокойно поинтересовался Леонид Андреевич. Вот только Поль видел, что это спокойствие дается ему с огромным трудом. Пожалуй, Поль рискнул бы назвать состояние Горбовского последним градусом сдерживаемого бешенства, если бы он полагал, что Леонид Андреевич способен на подобное чувство. Он ощупал щеку. У Атоса всегда была тяжелая рука.

— Хм, видишь ли, Леонид, — начал Мбога, но Странник его прервал:

— По рекомендации КОМКОНа-2 Мировой Совет дал согласие на проведение операции “Зеркало”, для чего со стапелей было спущено несколько опытных образцов звездолетов с повышенной, э-э, энергозащитой. События на Пандоре дали повод для практического испытания данной серии.

— А что такое операция “Зеркало”? Странник покосился на Поля.

— Леонид, тут не место…

— Операция “Зеркало” представляет собой глобальные, строго засекреченные маневры по отражению возможной агрессии извне, предположительно — вторжения Странников, — сказал Мбога. — Кажется так, Рудольф?

Странник кивнул.

У Поля появилось ощущение, что его сейчас погонят с этого Олимпа как мальчишку, поэтому он отчаянно занялся созерцанием сваленных на пол бумаг, словно выискивая повод вскочить, прижать к груди какую-нибудь папку с красной надписью “Срочно!” и убежать из кабинета, вежливо раскланиваясь. Однако такой папки на глаза не попадалось. Вот это да! Вторжение извне… А как квалифицировать происшествие в лесу? Было ли это вторжением или необходимой обороной…, от нас?

— А что вы туда бросили? — спросил Горбовский.

— Литиевую бомбу, — объяснил Странник.

Горбовский тяжело вздохнул, встал, нависнув над столом, оперевшись на него костяшками кулаков и… Поль никогда такого не слышал и не ожидал такого услышать от Леонида Андреевича. Горбовский был в ярости, Горбовский срывался на крик. Он начинал каждую фразу спокойно и как-то нараспев, но к концу ее начинал кричать и разве что не бил кулаком по столешнице, расплескивая чай. Это было настолько ужасно и стыдно, что Поль даже не мог уловить ясно, о чем он говорит. Или о чем кричит.

Почему-то ему запомнилось, что Леонид Андреевич часто употреблял обращение “милостивый государь”, и в его устах оно звучало невероятно оскорбительно. А еще он не мог определить — к кому же обращены эти жестокие слова. Ко всем. В том числе и к Полю Гнедых, директору Базы и начальнику Службы индивидуальной безопасности. За то, что допустил такое. За то, что не принял все меры. За то, что не предусмотрел. И правильно Атос ему врезал. И неправильно, что он врезал ему в ответ. А ведь ему казалось, что это просто истерика, шок. А вот и нет. Не было это ни истерикой, ни шоком. Не такой человек Атос. А было это — как если бы он, Д’Артаньян, принял из рук кардинала лейтенантский чин и благородный Атос просто не подал бы ему руки. Как стыдно, как же стыдно.

И Мбога впервые видел Леонида Андреевича в таком состоянии. И Тора Мбога чувствовал стыд. За неадекватность принятых мер. И еще он понял, так как прекрасно знал Леонида с незапамятных времен, что все эти оскорбительные слова были обращены не к ним, а только и исключительно к самому Горбовскому. Сюда бы Хосико, она бы смогла его как-нибудь успокоить. Хосико это умеет. Мбога пососал погасшую трубочку, но снова разжечь ее не решился.