Связующие нити (СИ) - Татьмянина Ксения - Страница 44

— Геле, а можно я у тебя посплю немного, а?

— Спи.

— Геле, — я посмотрела на её босые морщинистые ноги, — а сколько тебе лет?

— Много.

— Ты хоть раз за все свои годы хотела что‑то изменить? Кого‑то вернуть, что‑то исправить, повернуть однажды на перекрестке в другую сторону, чем прежде?

— Хотела и не раз. Только это чувство быстро проходило.

— А хоть одно осталось до сегодняшних дней?

— Нет. Что было, то было. И всё моё.

Мы попили чаю, и Гелена застелила мне диван на летней веранде, на которой давно было пора перестилать полы. Так непривычно было засыпать на открытом воздухе, когда вокруг так много света и звуков. У себя в комнате я создавала темноту и тишину, и жизни за окном слышно не было. Но, несмотря на непривычную обстановку, я всё же ускользала в сон.

— Это ещё не начало, Гретт. Это ничто, — я почувствовала, как старушка присела на краешек рядом со мной.

— А? — я едва разлепила глаза.

— Многие начинают новую жизнь с понедельника, только потом, когда видят, что ничего не меняется, возвращаются в старую колею.

— Ты о чём?

— Думаешь, именно с завтрашнего дня вся твоя жизнь изменится? Ладно, спи… — и она стала гладить меня по голове.

Глава 37.Покой

В Здании, у самого входа я встретила Триса, и выяснилось, что никто из нас не ночевал и не завтракал дома. Значит, он не видел, что воробышка нет. И не видел, что нет фотографий. Мало вероятного, что он заглядывает в альбом каждый день.

Ночь прошла без посетителей. Пуля разговаривала с Зариной всё время, обсуждали что‑то про отношения и про то, какие все мужики "гады". Меня в разговор не звали, я из другой истории. Нил сам травил байки про свои путешествия, но исключительно Вельтону. Трис был занят чертежами для Моники, которые не успевал делать на работе, а про меня, наверное, Нил подумал, что не интересно будет. Я не знала, чем занять себя всю ночь. Прежде хоть тоже работала над заказами, но ведь сейчас я оставила себе только педагогику в университете, сама так хотела.

Утром, на занятиях, я получила списки желаемых тем для повторения. А когда возвращалась с работы домой и зашла в фотомастерскую, выяснилось, что из‑за внезапных технических неполадок копии фотографий ещё не готовы. Я ругалась, и предложение оставить телефон, чтобы мне сообщили, как только заказ будет готов, отвергла напрочь. Мало того, что риск с обнаружением пропажи возрос, так ещё не хватало, чтобы Трис взял трубку некстати.

— А вернуть их можно? Отменить заказ?

— Только через два дня. Лаборатория закрыта на время.

Я смирилась и в этот раз, что поделаешь.

А дальше, в сами субботу и воскресенье, и с началом недели, я поняла, о чём мне говорила Гелена в тот день.

Тристан на все выходные оставил меня одну, неизвестно где он спал, и спал ли толком вообще, но приходил он на работу в агентство измученный. Мы виделись только там, по ночам, а днём я сидела в пустой квартире. В воскресение разок, развлечения ради, сходила сама в кино и кафе, но удовольствия мне это не принесло. В фотостудию на выходные не заглядывала, а в понедельник передо мной снова извинялись за неудобство, но заказ готов не был. Я провела первое из повторных занятий, съездила к родителям, заглянула к Геле, и возвращалась домой спать со странными чувствами.

Во — первых, я думала, что как только увижу маму, как во мне всколыхнется всё, что я пережила из‑за этой истории с Филиппом. Думала, что поговорю с ней по душам о связующих нитях, вызову на откровенность… а получилось обычно, как во все мои приезды. Я выслушала новости о соседях и дальних родственниках, жалобы на самочувствие, радость от празднования юбилея, съела приготовленный холодный свекольник и напилась чаю с ватрушками. У родителей всё было наполнено бытом и такими же привычными вещами, как и всегда. Не получилось никакой особенной атмосферы для откровенностей. Да и всё это, то самое привычное, подействовало на меня очень успокоительно. Я даже подумала, что излишне переживала тогда, когда узнала маму на рисунках. Да и как вообще я могла тогда усомниться в ней?

Во — вторых, моя задумка с семейными фотографиями Триса перестала мне казаться такой грандиозной, какой показалась вначале. Я чувствовала, что будь у меня эти копии в этот же день или хотя бы на следующий, я ещё на волне вдохновения горы свернула бы, а теперь мой пыл довольно быстро угасал. Чувствовалось, что время для творчества упущено.

В — третьих, повторные занятия с учениками потребовали от меня сконцентрировать внимание на недочетах. Я всё же была добросовестным работником и не хотела, чтобы из‑за моей халатности кто‑то провалил экзамен по "ахр". Я читала список с пометками, что именно было непонятно и по какой теме, и думала, как же мне успеть всё распределить на оставшееся время и каким другим боком повернуть то, что первый раз невнятно донесла до будущих студентов.

В — четвёртых, меня немного расстраивало то, что Трис сейчас витал где‑то. Он забегал домой только чтобы принять душ и сменить одежду, он даже не заходил на кухню и до сих пор не заметил, что у нас нет птицы. Я наблюдала за ним со стороны, всё больше подмечая, как жёстко он себя держит. Даже в агентстве, общаясь, стал гораздо сдержаннее, скованнее, и словно бы безжизненней. Это всё, я понимала, было для леди Моники, но всёбольше и больше он не отходил от этого образа даже с нами. Я знала, каков Тристан в своей влюбленности, особенно тогда, когда отношения вступали в стадию активных ухаживаний. Трис держал марку, Трис всегда становился более мужественным, суровым, холодно — ироничным. Под стать тем, кем он увлекался, — королевам. Серьёзно всё было или нет на этот раз, я не бралась судить. Но меня расстраивало то, что моё наводнение чувствами совпало с тем, что Трису всё было не нужно.

Я даже не испытывала сильной ревности. Моё новое, недавно открытое чувство к Тристану было ещё непривычным, и мало опознанным, а то, что у него период романа с кем‑то другим — вполне обыкновенная ситуация. У меня была растерянность в душе. Я понимала, что сейчас люблю Триса иначе, чем своего друга, но преодолеть барьер чувственности было сложно. Я не могла представить себе, что мы были бы настоящими мужем и женой и спали в одной постели, я не могла представить себе даже поцелуя между нами. Всё дружеское, даже братско — сестринское, настолько укоренилось в моей голове, что увещевания сердца мне чудились порой едва ли не преступными. Я действительно любила Триса, я чувствовала это, но, украдкой поглядывая на него — ужасалась: как можно целовать его в губы? Как можно обнимать его за плечи, или зарываться пальцами в волосы? Это же Трис! Трис, с которым уже столько лет у нас самая настоящая, идеальная во всех отношениях, платоническая жизнь!

И в тоже время, помимо ужаса меня охватывало какое‑то трусливое волнение. Мне было страшно, хоть словом, хоть взглядом, хоть каким неосторожным поступком или движением выдать свои мысли о нём. Я не говорила уж о самих действиях, а только о мыслях моих, — едва Трис что‑то заподозрит, как нашим отношениям конец. Всё рухнет и ничего на этих руинах нового не построится. Так не лучше ли было прямо сейчас решать для себя раз и навсегда, — или признаваться во всём, или сделать своё чувство очень — очень тайным с гарантией того, что даже под пытками не признаю своей любви. Не в этой жизни. Второй вариант был самым безопасным, менее тревожным и очень удобным. Я чувствовала, как меня к этому клонит — оставить свою открывшуюся любовь при себе, схоронить всё поглубже и жить с Трисом дальше так, как жила. Маленькие горечи — да, но за то никаких глобальных потрясений.

Так прошло ещё несколько дней, и к новой пятнице от моего душевного прорыва мало что осталось. Исчезла и острота чувства, и приступ вдохновения, и ощущение близких перемен. Мне заранее было стыдно идти в понедельник к Гелене. Она всё поймёт, от неё не скроешь, и, быть может, снова выгонит. И на этот раз навсегда, без второго шанса на прощение.