Темная комната - Сейфферт Рейчел - Страница 57

– Я имею в виду – Колесник. Не опа. Хотя опа, может быть, тоже. Вполне возможно. Он принимал участие в расстрелах. Сам мне сегодня об этом сказал. После такого я не мог остаться. Не мог смотреть на него, разговаривать.

– С тобой все нормально?

– Нет.

– Миха.

– Все хорошо, Мина, прости. Со мной не все в порядке, но в целом все хорошо.

– Миха. Может, тебе просто вернуться домой?

Да, это выход. Набирая номер, он так и собирался поступить. Но теперь, когда об этом сказала Мина, он засомневался. Молча слушает, как Мина вздыхает.

– А ты как? Все нормально?

– Да, у меня все в порядке.

– Что новенького?

– Записалась на курсы будущих мам.

– Правда? Когда первое занятие?

– На следующей неделе. В среду вечером. Приглашаются роженицы и их мужья. Ты пойдешь?

– В следующую среду? Не знаю. В другой раз буду точно. Они ведь длятся до самых родов?

– Да.

Приподнявшись, Миха бросает в щель телефона еще несколько монет.

– Слушай, Миха, я, наверное, пойду. Я сегодня рано встала.

– Ага.

– С тобой ведь все нормально?

– Да, все хорошо.

Прислушиваясь к шумам в трубке, Миха пытается представить, где именно находится сейчас Мина. Холодильник не шумит, телевизор не работает, машин с улицы не слыхать. Лежит на полу в коридоре, ноги задрала на стену Без тапочек, в одних носках.

– Послушай, я бы приехал на курсы, но тогда выезжать пришлось бы, скорее всего, завтра, из-за нестыковок в расписании. Я и так вернусь совсем скоро, ты же знаешь.

– Да. Я знаю. Мы потом их нагоним.

– Да.

– Если не хочешь, тебе вовсе не обязательно снова ехать к этому человеку.

– Я знаю.

– Я хочу сказать, если он тебе неприятен.

– Да. Знаю. Просто мне кажется, что разгадка уже рядом.

Он говорит это и знает: услышанное сегодня ничего не отменяет, вопрос еще не задан.

– Но ведь есть и другие варианты. Можно поспрашивать еще у кого-нибудь.

– Но у кого? Я все думаю об этом. О том, что он рассказал. Конечно, это ужасно, но может, именно поэтому лучше него никого не найти.

Мина долго молчит, а потом вздыхает.

– Понятно. Да.

Слышно, как она барабанит по аппарату. Ногтями или ручкой. Интересно, она уже все руки себе изрисовала?

– Хорошо. Что же, если у тебя все хорошо, буду прощаться.

Миха молчит. Ему не хочется, чтобы она клала трубку.

– Пока, Миха.

– Ну ладно, пока.

– Пока.

Старик говорит наполовину в микрофон, наполовину Михе. Сегодня он нервничает. Как тогда, в первый день, на кухне. Михе трудно на него смотреть.

– Сейчас я живу в этой деревне, а родился в соседнем городе, там и вырос, при советской власти, до фашистов еще.

Колесник закуривает новую сигарету.

– Когда немцы пришли, мне было девятнадцать. Я работал переводчиком, а когда мне исполнился двадцать один, поступил к полицаям.

Миха смотрит строго перед собой, на магнитофон.

– А потом, когда вернулись коммунисты, я сидел в лагере.

– Где?

– В России. Семнадцать лет.

На восемь лет дольше, чем опа. Молчание.

– Давайте на этом остановимся.

Старик прищуривается. За окном проезжает машина.

– Может, завтра будет легче. Еще день на то, чтобы привыкнуть. Вы продумаете вопросы, что вы хотите от меня узнать. Запишете их, а завтра спросите.

Ночью жарко, и Миха спит с раскрытым окном. Лежит на одеяле, шерсть колет под коленями. На огонь летит мошкара, роится в яркой лужице света.

Не спится. Темнота, плотная и душная, не дает ему покоя; он видит ее и с закрытыми глазами.

Рассвет Миха встречает с облегчением.

– Тот человек, который застрелился. Немец. Я все о нем думаю: вы сказали, что он убивал детей по приказу.

– Да.

– А что бы случилось, если бы он воспротивился? То есть, я хочу спросить, была ли у него возможность отказаться?

– Да!

– Да?

Этим утром Колесник был готов к его приходу заранее. На столе сигареты, водка и два стакана. Елены не видать.

Старик придвигается к столу. Теперь он ближе еще на несколько сантиметров. Минуту или две он думает.

– Были приказы, но были и добровольцы.

– Приказывали вызываться добровольно?

– В какой-то мере. Да.

– В какой мере?

Теперь Михе можно быть нетерпеливым. И можно эту нетерпеливость проявлять, Колесник все равно ответит.

– При желании можно было отказаться. Если вы не хотели, никто вас не заставлял.

– И за это никак не наказывали?

– Нет.

– Так вы думаете, тот человек, он убивал детей по собственному желанию?

– Нет, я так не думаю.

– Не думаете?

– Нет.

– Но если его не заставляли и сам он не хотел, почему тогда он это сделал?

Колесник молчит. Миха берет сигарету, другую подталкивает к Колеснику. Старик прикуривает от старой сигареты.

– Разве не мог он стрелять в сторону? Делать вид, что целится, но стрелять мимо?

Колесник пожимает плечами. Миха думает: «А ты, Колесник? Ты целился или мазал?»

– За это еще кое-кто отвечал.

Через широкий кухонный стол Миха глядит на старика, и тот опять пожимает плечами. Жест, выражающий скорее отступление, а не окончательный отказ. Миха решает: «Целился».

– В каком смысле?

– Некто этим распоряжался. И даже если он не приказывал вот так, напрямую, он все равно давал понять, что нужно сделать. Так что от вас ничего не зависело, понимаете? И вы шли и делали, хотя вам и не приказывали. Получалось, что делали добровольно. А в таком случае тот, кто отдавал приказ, тоже ни за что не отвечал.

Колесник чертит в воздухе круг, и Миха следит за его руками.

А потом старик просто сидит.

Через какое-то время продолжает.

– Трудно мне вам это объяснить. Я не сумею это рассказать, да вы и не поймете. Я думал сегодня: хорошо это. Хорошо, что вы так и не узнаете, что у меня на уме. Вы совсем другой человек.

А Миха думает: «Это чересчур просто. Слишком просто, чтобы об этом рассказывать».

– А вы сами теперь не другой?

– Может быть, может быть. Затрудняюсь сказать. Не мне судить о таких вещах.