Темная комната - Сейфферт Рейчел - Страница 60

– В конце концов, она научилась различать птичку по песенке.

– Я не понимаю.

Елена кладет руки на стол, ладонями вверх. Короткие пальцы с мясистыми подушечками, глубокие линии руки. Говорит что-то. Муж переводит. Снова говорит.

– В конце концов, разница стерлась.

– После расстрела евреев немцы пришли к ним в дом – убивали, жгли, грабили. И партизаны тоже. Голодные, они выходили из болот с ружьями наперевес.

– Отец запирал двери, заколачивал гвоздями, но они все равно врывались.

– Она говорит, что боялась. Все время боялась. Женщин насиловали, мужчин уводили. Никому нельзя было верить. Все менялось каждую неделю, каждый день.

– Она пряталась в сарае. Иногда убегала на кукурузное поле. Иногда на речку, в камыши.

– Она вспоминает, как, не переставая, плакала и плакала ее мать, и как мужчины отнимали у них еду. Увели корову. Последнее, что у них оставалось.

Замолчав, Елена вытирает лицо. Из ее слабых легких тяжело рвется дыхание. Колесник, взглянув на нее, снова застывает. Когда она начинает говорить, он опускает глаза и смотрит на свои сжатые кулаки.

– Когда деревню сожгли, стали жить в землянках.

– Когда кто-нибудь приходил – жег, грабил, убивал, она не разбирала, кто это. Сразу убегала и пряталась.

– А если они пели, на своем языке, тогда можно было разобраться. День – немцы, на другой – партизаны. Потом еще русские добавились.

Миха перебивает. Ему важно знать.

– Кто из них был хуже всех?

Елена смотрит на мужа, и тот повторяет вопрос, а потом переводит взгляд на Миху, но не отвечает.

– Я имею в виду – коммунисты, фашисты, партизаны, красные… Кто был хуже всех?

У Елены по щекам катятся слезы. Миха видит их отблески возле рта, когда она поворачивается к свету. Не скажет. Возможно, она не хочет даже в такой момент показаться грубой, но Михе нужен честный ответ. Фашисты. Фашисты были куда хуже остальных.

Переждав немного, Миха спрашивает.

– И обо всем этом вы просто сожалеете?

Колесник переводит, и Елена смотрит на Миху сердито. Ответ адресует мужу.

– Она не понимает, что вы хотите сказать.

Миха пытается по-новому сформулировать вопрос, но у него не получается. Елена, поднявшись, что-то говорит; не Михе, одному только Колеснику. Перевязывает платок, туго, резко затягивая узел под подбородком. Она плачет. Муж за нее отвечает.

– Она говорит, что на другие чувства уже не способна.

Миха собирает сумку, поглядывая в окно на вечереющую улицу. На крыльце, на стуле, сидит Елена, сложив руки на коленях. Михе в окно видна фигура, но не видно лица.

– Она вспоминает. Ей тяжело. Она через какое-то время вернется.

Колесник стоит и смотрит, как Миха смотрит на его жену.

– Елена сказала, что она сожалеет.

– Да.

– Сожалеет о вас и о брате.

– Да.

Миха ждет, пока Колесник разливает водку.

– У нас нет детей. Мы поженились, когда я вернулся. Елене было уже много лет. Она считает, что это кара за те времена.

– А вы?

– Что я?

– Вы тоже сожалеете?

– Нет.

– Нет?

Колесник поднимает глаза на Миху. Взгляд твердый. Очевидно, тут дело принципа.

– Вам хотя бы стыдно?

– Как я могу оправдаться?

Этого вопроса он ждал. Ответ у старика заготовлен.

– Как я могу оправдаться? И перед кем? Кто может меня простить?

Колесник смотрит на Миху. Никто. Никого в живых не осталось. Так Миха думает, но вслух не произносит.

– За себя мне не стыдно.

Миха ищет в стариковском лице слабинку, но напрасно. Не плачет.

– Вы тоже считаете, что это вам была кара?

– Нет.

– Даже тюрьма?

– Все равно нет.

– И бездетность?

– Нет.

Миха глядит на старика. Этот человек ему непонятен. Непонятны его резкие ответы.

– Ваша жена плакала, когда со мной разговаривала.

– Я плакал в тюрьме. После расстрела евреев несколько ночей плакал. Другие тоже. Я был неправ, когда расстреливал, и когда плакал, тоже был неправ.

Порой голос Колесника срывается на хрип.

– Елена плачет – она тоже неправа?

– Елена ничего не сделала. Она девчонкой была. Хоронилась ото всех, вот и выжила.

Слова падают отчетливо и тяжело.

– Однако вашу жену постигла кара. У нее нет детей.

– Елена считает, что это ей в наказание. А я… За то, что я сделал, наказания нет. Никакого сожаления не хватит и никакого наказания.

Утром Миха оставляет магнитофон у Андрея – в своей комнате, на столе. В сумку кладет фотоаппарат и едет к Колесникам. Когда они входят в кухню, Елена встает, и Миха вынимает камеру, чтобы она видела. Она улыбается и кивает, тихо говорит что-то мужу и заправляет под платок выбившиеся пряди.

– Спасибо, герр Лехнер. Моя жена говорит, это очень мило с вашей стороны.

– Ну что вы.

Елена ставит к дальней стене, рядом с печкой, два стула, а Миха устанавливает камеру. Ему помогает Колесник, держит треногу, стоит не шелохнувшись, покуда Миха наводит резкость по фактуре его пиджака. Миха, которому неловко работать молча, начинает говорить.

– Это хороший фотоаппарат.

– Правда?

– У него новейшие линзы. С выдвижным объективом, но резкость держит. Снимки четкие получаются.

Колесник смотрит в видоискатель, и чтобы он видел не одни только пустые стулья, Миха входит в кадр. Теперь Колеснику есть что разглядывать. Он улыбается, и Миха тоже улыбается в объектив. Не то чтобы Миха улыбался Колеснику, но старик, довольный, посмеивается.

Елена, приосанившись, садится подле мужа, тот берет ее за руку. Ладонь в ладони, они ждут, пока Миха подстроит свет.

– Я сделаю кадра три-четыре. Для верности. Ладно!

Колесник напрягает шею и, не отрываясь, смотрит в объектив; кивает чуть заметно. Так и сидит все время, пока Миха снимает. И вдруг, в самый последний момент, отворачивается. Он смотрит на Елену, смотрит так, будто бы она – единственное, что заслуживает внимания. Елена смотрит прямо – на Миху, на фотоаппарат, в объектив. А Иосиф вдруг отворачивается.

Прямо как опа.

Миха делает еще два снимка. Не просит Колесника посмотреть в камеру, вообще ничего не говорит.