Боец тишины (СИ) - Северский Стас "stasseverskiy" - Страница 59

как только деньги удастся добыть, – здесь нам с поляками теперь долго торчать нельзя. Немцы за

нами скоро на чужую землю придут… а мы от них на их земле скроемся – и на север рванем. Как

на хуторе Улафа схоронимся, – так и успокоимся. А в Берлине мои люди… мои документы, мой

транспорт. Берлин – не только подготовленное государством российским пристанище Ульриха

Ларсена… Берлин – наиболее подходящим образом оборудованная берлога гера Вебера,

наилучшим видом оснащенное логово Вольфа. Там все для меня и моих людей – и для тайного

нахождения, и для отхода на восток и север. На крайний случай есть еще Франкфурт, но лишь – на

очень крайний случай. Есть у меня связи и в Баварии, и в Саксонии… но я был бы рад, через

Пруссию пройти и покончить с пограничными переходами. Хорошо, если на прусских землях круг

замкнется, и нам не придется по стране колесить, решая задачи через ненадежные контакты в

Мюнхене. Черт…

А к черту… Пора перейти к разработке плана по добыче денег. Заткнул уши наушниками,

улетая с песнями то на простирающиеся перед моей памятью равнины Отечества, то на

заснеженные вершины высоких скал северного пути. Только краем разума задеваю, гложущую

меня неизвестностью, польскую землю за окном… ведь в мою голову в доподлинном виде вошло

пока только несколько улиц Варшавы – города, в моей памяти до сих пор расчерченного только на

карте.

Глава 6

132

Мои подопечные из участка вернулись взвинченные, вымотанные и растрепанные. Войцех

сразу взялся за водку, шумно отвинчивая пробки с бутылок, а Агнешка – за воду, так же шумно

открывая краны душа. Оба решили залиться под завязку. Последую их примеру – напьюсь с

Войцехом и вломлюсь в душевую к Агнешке. “Пить – так пить!”: сказал котенок, которого

потащили топить.

– Войцех, мы с тобой сейчас напьемся так, что ирландский степ на столе спляшем! Пей, как в

последний раз! И я так! Как в последний!

Угрюмая усмешка мрачного поляка стала веселее, когда мы зазвенели бутылками,

запрокинутыми в глотки.

– Как в последний раз, – это мне по душе, Ян, это по мне! Я всегда так!

– С этого дня все не так, как всегда, будет! Сказал я, – в последний раз ешь, пьешь и спишь,

значит, – в последний! После этой попойки я тебе пить больше вообще не позволю! Я тебя

натаскивать начну и продолжу, пока не сделаю из тебя стоящего бойца, Войцех! Про пьянство ты у

меня завтра забудешь, и вспомнишь про воинскую дисциплину!

– Ян, да ты что? Напился уже совсем, да?

– Когда я совсем напьюсь, в лес пойдем – тренироваться! Это после народных песен и плясок

на столе! Так у меня заведено, порядок у меня такой! Обещал я себе, что по тебе спецназ сохнуть,

как красна девица, будет! А данных себе обещаний я не нарушаю – никогда! И тебе – слово дам,

что сделаю! Еще и торжественно!

– Ян, да ты… Да я…

– Да, точно. Мы надрались круче ирландских задир. Завтра начнем тренировки.

Я не вспрыгнул на стол, а свалился, засыпая. Придется пляскам подождать, пока я проснусь, как

и моей девушке.

Глава 7

Агнешка и не подумала прерывать наше с поляком пьянство – она к нам и подойти не

осмелилась. А мы о себе позаботиться были не в состоянии, так что ночь мы с ним провели валяясь

в непотребном виде на так и не накрытом к ужину столе. Не просто мне далось отодрать себя от

места перепоя и перейти на другое, покидая беспробудно дрыхнущего поляка. Экран компьютера

засветил мне в сощуренные глаза раньше рассветного зарева. Черт… Хоть бы и не пробуждаться.

Сжимая руками больную голову, встал из-за стола и молча показал Агнешке на стул.

Оборотился к стене, стараясь не смотреть на горящий адским огнем монитор. Среди режущего

глаза сияния текст будто обрушен в бездну беспроглядного мрака. Похоже, что экран под моим

кулаком пустил тонкие трещины, – просто, он пылает пламенем в моих глазах, а текст в моей

голове падает в мглистые пропасти. Не знаю, что я написал, не понимая, что пишу, не различая

написанного.

– Читай.

Оставил ее на время, отмахиваясь от ее вопросов, как от мух. Ищу тишину, темноту и холод.

Только больную голову приклонить никак нигде не получается. Открыл морозилку – льда нет.

Здесь мне буйной головы не сложить – надо продолжить поиск. Склонил трещащую и гудящую с

вечера голову под краном и включил холодную воду. Стылая струя врезалась в шею, как нож, и я

выдернул голову из-под воды. Право, как нож, право, как на плахе. Черт…

Заслышал сдержанный плачь Агнешки, подошел к ней, пригасил экран и оперся на спинку

стула, склоняясь над ней… над ее хрупким плечом, осыпанном золотом ее волос. Она старается

незаметно отереть глаза.

– Прочла?

– Вольф, я… Этот человек… Это ужасно… Он же прав и… Он подвергается опасности… Они

же настигнут его и… Только что мы можем сделать?..

Я криво ухмыльнулся и сощурил косой глаз, хватая и стаскивая со стула девушку. Кружу ее,

растерянную, и свечусь – ведь вокруг меня летают солнечные лучики ее волос.

– Вольф, хватит… Как ты можешь веселиться, когда кто-то мучается?

133

– Так же, как страдать, когда кто-то радуется!

– Вольф, ты же читал!.. Ты читал, в какой беде оказался этот благородный человек! Мы не

можем не думать о нем, мы должны что-то сделать! Только нам нечем ему помочь!

Посадил ее себе на колени, утопая в ее волосах и впиваясь в ее шею поцелуями.

– Как же, нечем? Тебе есть, чем…

– Вольф, не трогай меня. Я прочитала его послание и… Я не могу думать ни о чем другом,

кроме него… кроме горя и беды этого человека. Хватит, Вольф.

– Ты же сказала, что только и можешь думать об этом благородном человеке и его беде, –

выходит, можешь думать только обо мне и моей беде, а моему горю ты помочь можешь.

Агнешка, негодуя, гордо вскинула голову, останавливая мою руку.

– Вольф, у тебя только одна беда на уме всегда!

Я ей в ответ вскинул отчасти выжженную кислотой бровь.

– Точно – одна. Но она не на уме, а… А на уме у меня их, как ос в улье.

– Вольф, я не поняла… Это что, ты написал? Ты это написал?!

– А то. Мое сочинение.

– Это что, еще одна твоя шутка, Вольф? Я ненавижу твои шутки, Вольф!

– Нет, я проверил просто, как ты среагируешь. Прямо так, как надо, среагировала – я прямо в

точку попал.

Не позволил ей соскользнуть у меня с колен, и она возмущенно сверкнула на меня глазами.

Правда, долго взгляда на мне она не удержала – отвела глаза, ненамеренно содрогнувшись.

– Ты подстроил мне… Ты специально сочинение за правду выдал и проверку мне устроил… Я

же думала, что это правда, я же искренне…

– Для таких, как ты, искренних и сострадательных и написано… только главное – для

состоятельных.

– Что?

– У Клауса Крюгера подсмотрел… Сумасшедший старик с манией преследования нередко

прежде окончательной потери рассудка, у людей в сети помощи просил, и ему – помогали. Он за их

счет достаточно долго по стране скитался, скрываясь от преследований, про которые он и писал

каждому, кто под рукой оказывался. Людей за душу такие истории цепляют – преследуемые

противники государственного заговора или жесткого режима, сражающиеся за права и правду.

Невинно осужденные и страждущие, приговоренные преступным правительством, свидетели

страшных и скрытых злодеяний – то, что надо. Главное, в таком деле – убедительность истории,

идущая от убежденности автора. Крюгер – умный безумец. Он обладал и – убедительностью, и –

убежденностью. Я это запомнил и на заметку взял. Для достоверности я достаточно умен и

осведомлен, а для веры… я совру. Я обучен врать.

– Ты собираешься принять помощь у людей, которые считают, что помогают попавшему в беду

честному человеку?