Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 133

— Так что же? — прищурился Мстислав. — Так тут и дальше прозябать намерены? Пособничать врагам земли русской?

Старик выпрямился.

— Я стар, князь, и бояться мне нечего. Вот ты побил малую толику татар. А остальные? А что будет с жителями града сего, ты подумал?

Губы старика дрожали.

— Я так скажу тебе, Мстислав Святославич — всякий владыка обязан защитить народ свой. А ежели не может он этого сделать, то не защитник он, а обыкновенный тать. Разбойники лесные тож грабежом живут…

— Довольно! — Мстислав глядел на деда побелевшими от ярости глазами. — Токмо уважая седины твои, не отвечаю тебе, как должно. Кто ещё так мыслит?!

Толпа притихла.

— Ежели стадо баранов вы, коим всё одно, кто их стричь будет и кто резать, тогда да. Тогда вам и татары сгодятся. А как же гордость, а как вера отцова?

— Дык верить оне нам не запрещают… — послышался голос из толпы. — Хоть три раза на дню молись…

Толпа вновь невнятно загудела — верно, мол…

— Ясно. Кто ещё сказать хочет? — Мстислав обвёл толпу глазами.

— Дозволь молвить, княже! — выступил вперёд рослый. Худой, как палка мужик с чёрной бородой клином.

— Кто ты есмь, человече?

— Купчина я здешний, Клим Онучин… бывший купец, теперь уже.

— Говори, Клим.

Купец обернулся так, чтобы видеть толпу.

— Люди, вот что я скажу вам. Наверное, многие уже горько пожалели, что поддались тогда страху и отворили ворота пред погаными. Так и так смерть выходит! Потому как хлеба нынче до весны не хватит, почитай, многим, а уж про сев без коней я молчу. И сидеть в граде постылом нечего более!

— У тебя ни жены, ни детишков, тебе-то легко! — раздался из толпы угрюмый голос.

— А я не за всех говорю, а за себя и за тех, кому ярмо татарское шею натёрло! — возвысил голос Клим Онучин. — И такие люди есмь тут!

Он повернулся к Мстиславу.

— Веди нас, князь! Коль пропадать, так хоть с пользой!

— Ну что же! — Мстислав улыбнулся. — Я уже думал, токмо овцы худые остались в граде сём. С хлебом, правда, и у нас трудно. Однако до травеня месяца дотянуть можно. А там вольных людей и лес прокормит. Берите с собой всё, что можно унести, и прежде всего сьестное. Кони татарские нам тоже ой как сгодятся. Всем прочим счастливо оставаться!

— А с этим что будет? — спросил Клим, кивнув на Дэлгэра.

— А что с ним будет? Ничего такого. Шкуру снимем да отпустим!

Они сидели на крепких низкорослых лошадках, как влитые. И в середине улыбался коренастый круглолицый монгол, щеря мелкие желтоватые зубы.

— Ну здравствуй, коназ Магаил.

— И тебе того же, Неврэ-нойон.

— Ты решил встретить нас в чистом поле, чтобы преградить путь к своему Чурнагиву, коназ?

Михаил улыбнулся.

— Славная шутка, нойон. Однако я просто хотел выразить тем почтение послу Бату-хана, то есть тебе лично. Кажется, так велит монгольский обычай?

Теперь кони князя Михаила и ханского посланника шли рядом, стремя в стремя.

— Ты хорошо знаешь монгольские обычаи, коназ.

— А ты хорошо говоришь по-русски, нойон.

— Э… У нас многие пренебрегают языком урусов, считая, что это покорённые народы должны учить наш язык. Но, разумеется, они не правы.

Монгол широко, обезоруживающе улыбнулся.

— Язык врагов обязательно надо знать.

Михаил Всеволодович улыбнулся ещё шире.

— Я тоже так думаю, — ответил князь по-монгольски.

Неврэ громко захохотал.

— Да, коназ, как там у вас говорят: «этому палец в рот не клади»!

Ворота города были уже раскрыты настежь. Неврэ-нойон бросал цепкие взгляды на новоотстроенные стены города. Вместо привычного частокола бросались в глаза высокие срубы, окантованные по верху густо расположенными бойницами. Башни тоже поражали обилием закрытых стрелковых гнёзд. Сами ворота, сработанные из толстенных дубовых брусьев, были окованы крест-накрест полосами стали, под которыми почти не видно было дерева. В проёме виднелись зубья поднятых вверх решёток — целых три решётки! — также блестевшие стальной оковкой. Да, определённо урусы сделали выводы из обороны Злого города…

— Скажи, Михаил, — на сей раз монгол произнёс имя князя на удивление правильно. — Неужели ты думаешь, что всё это, — он кивнул на городские укрепления, — тебя спасёт в случае чего?

Михаил Всеволодович помедлил с ответом.

— Не так, нойон. Надеюсь я, что цена сего города в случае чего покажется вам чрезмерной. Не лучше ли мирно получать дань?

Посол коротко хмыкнул.

— Я полагаю, что Бату-хан напрасно отверг предложение, кое изложил тогда князь Андрей Рязанский, — Михаил Всеволодович придержал норовившего выйти вперёд коня. — Думаю, вслед за Рязанью дань великому хану согласились бы выплачивать все другие князья земли русской.

— И ты тоже?

— Я беспременно. Потому как понимаю разницу между нашествием разорительным и мирной данью.

Монгол снова хмыкнул.

— Отчего же ты не открыл ворота перед Менгу-ханом, когда он подошёл к стенам Кыюва?

— Обязательно открыл бы, — невозмутимо ответил князь Михаил, — если бы он подошёл вот как ты, с двумястами воинами. Но не с сотней тысяч. Между данью и сдачей на милость существует некая разница, согласись.

Неврэ-нойон улыбнулся.

— Ну что же, коназ, по крайней мере говоришь ты верно.

Бурундай смотрел на ворота города Деревича с каменным лицом. На воротах была прибита мелкими гвоздями кожа. Человеческая кожа, на которой было написано крупными чёрными буквами:

«Следующая шкура твоя, Бурундай»

Вороны, потревоженные приближением монгольской конницы, орали, удобно устроившись на башнях и стенах города. Сытые, твари…

Бурундай со свистом втянул воздух.

— Так! Гонца к Ергану, пусть даст охотничьих собак. Ты и ты — со своими людьми в погоню, искать и найти. Как найдёте, гонца ко мне. Всем остальным отдыхать. Готовиться к походу!

Бурундай обернулся к своей свите, конь под ним всхрапывал и бешено косил глазом. Но ещё страшнее были глаза самого Бурундая.

— С этого часа мы будем спать в поле и только в поле. Есть только мясо, испечённое на костре. Весь хлеб до крошки — только коням. И так пока не поймаем Мастислаба! Я сказал!

— … Ты, Илюха, не боись. Трудно будет, кто спорит. Да всё лучше чем в том граде обречённом смерти ждать.

— Само собой…

— Ну, давай, ты первый костровой. Как луна поникнет к лесу, так меня и буди.

— Ладно…

Собеседник, кузнец Агей, нырнул в шалаш, откуда уже доносился разноголосый храп — люди после труднейшего перехода буквально свалились. Илья тоже устал, но сон к нему не шёл, и он сам напросился в костровые, чем обрадовал товарищей.

Илюха усмехнулся. Товарищи… Уж чего-чего, а это Илюха Хвощ усвоил крепко — когда все бегут, и ты беги, когда все лежат, и ты ложись. Не объяснять же всем и каждому, что ждёт их в ближайшем будущем?

Сегодня они прошли добрых полсотни вёрст. Нехитрый скарб водрузили на захваченных татарских коней, остальные шли пешим порядком. Пьянящий воздух свободы сделал своё дело, и в эйфории истощённые люди прошли столько, что и в лучшие-то времена не каждый пеший ратник одолеть смог бы. Все сегодня были словно одна семья — делились на привале последним чёрствым куском хлеба, шутили и смеялись, невзирая на опасность грозной погони. Впрочем, погони сегодня как раз не опасались — вряд ли сегодня татары, вернувшись к вратам Деревича с прибитой на них шкурой-запиской, тут же устремятся вслед за беглецами, уходящими в гущу лесов. Ну а назавтра они будут в такой чащобе, куда степнякам и вовсе не добраться… Князь Мстислав Святославич обещал, что всех пристроит, да и весна уж не за горами…

Илюха криво усмехнулся, подбросил в огонь пару сучьев. Скоро, очень скоро пьянящий вкус свободы выветрится, и наступит тяжкое похмелье. Жизнь в лесу зимой под силу только зверю, ну разве ещё охотникам на тех зверей. Очевидно, уже через несколько дней появятся первые могилы, неглубоко выдолбленные в промёрзшей земле. И с каждой морозной ночью их будет всё больше, и проклянут тогда эти люди свою судьбу и князя Мстислава заодно…