Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 153

Берке улыбался, и было непонятно, шутит он или говорит всерьёз.

— Я тоже на это надеюсь, — улыбнулась Мария, пальцами выбирая кусочки жареного мяса из миски и кладя их поверх лепёшки. — Однако позволь заметить, великий хан, что князем в Ростове является сын мой, Борис Василькович, а не я.

Разговор за столом шёл на монгольском языке — все четверо русских гостей, сидевших за дастарханом, уже достаточно свободно изъяснялись на нём.

— Ну, тогда за судьбы вашего Ростова можно быть спокойным, — по-прежнему улыбаясь, Берке выплеснул остаток бульона в угол — остыл! — и вновь подставил пиалу. Подскочивший слуга немедленно наполнил её свежим бульоном, горячим. — С таким правителем…

Из-за занавеси неслышно выскользнул ещё один слуга, заговорил негромко — очевидно, слуга не предполагал, что урусы могут понимать по-монгольски.

— … Ничего сделать нельзя, великий хан. Отказался проклятый колдун…

— Гоните его взашей! — Берке со стуком поставил на стол пиалу, расплескав содержимое.

Владыка Кирилл тоже отставил чашу, только аккуратно и степенно.

— Позволь спросить тебя, великий хан — что за беда терзает твоё семейство?

Берке засопел было, но в последний момент сдержался.

— Да, беда, почтенный Кирил-шаман. Мой сын болен, и никто не может помочь ему.

Владыка переглянулся с княгиней. Случай предоставлялся редкостный.

— Возможно, я смогу чем-нибудь помочь твоему горю, великий хан?

Берке вновь засопел было, но в глазах уже протаивала отчаянная надежда.

— Если так случится, я твой должник, великий шаман. Но если мой сын умрёт, не обижайся — ты пойдёшь на погребальный костёр вместе с ним.

Владыка Кирилл поймал отчаянный взгляд княгини.

— Я хотел бы осмотреть больного.

— … Ты упустил его, Сагаадай.

Бурундай говорил ровно, но ноздри его трепетали от бешенства.

— Мой господин, я уже почти настиг его! — тысячник Сагаадай был бледен, как мел. — Если нужно, я буду преследовать его хоть до самого Последнего моря!

— Скройся с глаз! — рявкнул Бурундай, уже не сдерживаясь. — И благодари всех богов, которых знаешь, что я не велю удавить тебя тетивой, как того требует закон Ясы!

Сагаадай не заставил повторять приказ дважды. Проводив его свирепым взглядом, Бурундай несколько раз глубоко вдохнул, успокаиваясь.

Было от чего прийти в бешенство. Строго говоря, поимка вспомогательных отрядов, как первого, так и второго, не имела особого значения. Но надо же что-то отвечать Бату-хану!

Всё было скверно. Отряд Сагаадая, имеющий самых быстрых коней — по три на всадника! — почти настиг людей «коназ-ашина» у переправы на Днестре, но тут их уже поджидал сам коназ, совершивший переход на украденных судах по морю и поднявшийся вверх по реке заранее, точно к условленному месту. То, что место условлено, не подлежало сомнению — очевидно, Андрей заранее просчитал возможный ход погони. Хорошо, что Сагаадаю хватило ума не соваться с разбегу в воду, иначе точно быть бы ему удавленному тетивой. Бурундай даже поёжился от мысленной картины — тяжёлые урусские ладьи надвигаются, стрелы сыплются дождём, выкашивая тех, кто на берегу, и отправляя на дно тех, кто в воде… А вот уже уцелевших добивают ударами тяжёлых вёсел, как сусликов… Нет, Сагаадай оказался всё-таки не такой дурак. Он сделал крюк к северу, и переправился уже ночью. Однако эта дополнительная фора позволила урусам отдохнуть и снова уйти, и догнать их не удалось даже на следующей переправе, у реки Прут. И только на этой реке, Сирет, воины Сагаадая увидели наконец-то преследуемых, но… Кони падали от усталости, враги же, переправившись через реку, успели отдохнуть и дать отдых своим коням — а у них был в запасе целый табун, больше тысячи голов! Они снялись и ушли, не дожидаясь, когда Сагаадай переправится через реку.

Бурундай криво усмехнулся. Он повёлся. Да, следует признать — он, опытный и мудрый полководец повёлся на довольно-таки нехитрый трюк. И всё потому, что нужно что-то отвечать Бату. Пусть незначительная, лишь бы победа. А где сейчас коназ Андрей? Ну разумеется, там, где ему и следует быть — за спиной Бурундая.

— Господин, там гонец! — прервал размышления военачальника нукер из охраны. Бурундай поёжился. Вот оно… Придётся объясняться, и как не вовремя!

— Из Сарай-Бату? — на всякий случай уточнил Бурундай.

— Нет, вроде от местных нойонов.

— Ну так давай его сюда! — облегчённо выдохнул Бурундай. Конечно, это отсрочка, и гонец из Сарай-Бату всё равно прибудет… Но сейчас и отсрочка приятна.

Гонец, представ перед прославленным багатуром, пал на колени.

— Привет тебе, прославленный Бурундай-багатур! Я послан к тебе с печальным известием — коназ-ашин снова появился в наших краях! Он захватил множество коней, и его воины сеют смерть и разорение повсюду!

Бурундай снова несколько раз глубоко вздохнул. Нет, а чего он ожидал? Пройти на ворованных посудинах обратно в Днепр, захватить первый встречный табун лошадей, посадить своих людей на коней и обшарить ближайшую округу… А потом уже всем отрядом — благо коней набрано достаточно — идти дальше… Не так уж трудно было предвидеть, кстати, и он, Бурундай, виноват, что не предвидел.

— Кто тебя послал, Эрэнцэн?

— Нет, господин, меня прислал Шэбшээдэй, — гонец замялся. — Эрэнцэн убит. Коназ-ашин снял с него кожу и прибил на дереве. И написал на ней моему господину Шэбшээдэй-нойону предложение удавиться. Не то он снимет с него кожу так же, как и с Эрэнцэна.

И снова, уже в который раз, Бурундай судорожно вздохнул несколько раз подряд.

— Ты можешь отдыхать, тебе дадут мяса и корма для коня. Ответ будет завтра.

— Хорошо, о прославленный!

Гонец ткнулся лбом в землю и исчез с глаз долой. Он так и не сказал о второй части послания, начертанного на шкуре несчастного Эрэнцэна. Там предлагалось удавиться также и самому Бурундаю, однако говорить такие слова… Пожалуй, самого удавят. Оно гонцу надо?

— … Ты великий лекарь, Кирил!

Сегодня хан Берке поднялся при виде урусского посольства, не чинясь.

— Ты исцелил моего сына, с которым я уже было попрощался, — продолжал Берке. — Я не забуду этого, поверь. Да вы садитесь, садитесь!

Гости уже бегали, расставляя посуду на широком дастархане — золотые и серебряные чаши, кубки, изящные пиалы из тонкого китайского фарфора. На громадном серебряном блюде лежал осётр, выловленный в Волге сегодня утром и приготовленный умелым поваром. Отдельно в стеклянной чаше высилась изрядная горка свежепосоленной чёрной икры.

Худу-хан смотрел на ростовцев во все глаза. Вот владыка Кирилл, сидевший дни и ночи напролёт возле больного, какой человек!

Ночные повествования Кирилла окончательно сдвинули что-то в душе мальчика. Не о боях и походах повествовал он, не о зверских расправах над поверженными врагами — о святых подвижниках, несущих свет учения Христова во тьму невежества. Терпящих лишения, а порой и злобные поношения от людей, и всё-таки делающих своё дело…

Тоска стеснила грудь молодого монгола. Давно уже тяготили Худу жестокость и грязь, царящая в Сарай-Бату в человеческих отношениях. Прав тот, кто сильнее и богаче, и сила решает всё… Но разве бывает иначе?

Оказывается, бывает!

— … А ещё у нас растут ягоды лесные, земляника, малина, черника, — рассказывала Мария великому хану про роствские земли, и Берке винимательно слушал. — Токмо собирать их долго, потому делом этим всё больше ребятишки занимаются…

Худу поймал взгляд глубоких глаз княгини, и вспомнились другие такие же глаза — сестра Марии, Евфросинья, великая колдунья… нет, не так. Святая.

Вот оно, внезапно понял Худу. Вот то, что ему нужно в жизни.

Он хочет быть с ними. Он поедет в Ростов и поселится там навсегда.

— … А теперь приятная для вас новость, госпожа Мария, — говорил между тем Берке. — Я попросил Бату, и он не отказал мне. Он примет вас завтра.

— Вот за это спасибо, великий хан! — совершенно искренне ответила княгиня.