Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 176

Помолчали.

— Складно всё выходит, владыко. Вроде и прав ты. Однако вот что я скажу — в старину витязь охранный, не уберегший князя своего, сам себя порешить должен был. Потому как не исполнил долг священный…

— То-то горя поганым, ежели все русские витязи сами себя порешат, — криво усмехнулся владыка, — Нет, витязь, не так оно всё. Михаил Всеволодович смертью своей отсрочил вашу и мою погибель, и время то лишнее жизни, что нам подарено, должны мы не выбросить впустую, а использовать с толком.

Витязь медленно поднял изучающий взгляд, и глаза их встретились.

— Ты правильно понял меня, — теперь владыка Пётр смотрел пронзительно. — Гибнуть должны ОНИ. Не мы.

Костёр стрелял искрами, снопами взвивавшимися к звёздному небу. Может, и правда, редко мы смотрим на звёзды, и все беды оттого, промелькнула в голове у митрополита мысль…

Глаза старшего охраны затвердели — очевидно, витязь сам для себя решил вопрос.

— Я понял тебя, владыко. Князь Мстислав Рыльский начал, Андрей Мстиславич продолжил… Надо же кому-то работать и далее.

— О-ох… Воды…

Князь Ярослав дышал трудно и часто. Челядинец поднёс кушин с водой к самому рту князя, тот начал глотать, давясь.

— Хватит…

Ярослав Всеволодович откинулся на свёрнутую попону, служившую изголовтем ложа, и закрыл глаза.

…Старая карга не обманула. Действительно, наутро следующего же дня явившегося на приём к Гуюку русского князя пригласили в числе первых. Хаган встретил его приветливо, расспрашивал о том, о сём… Дело об ярлыке на великое княжение также уладилось с лёгкостью необыкновенной — Повелитель Вселенной хлопнул в ладоши, внесли ярлык на золотом подносе, и Гуюк самолично вручил его Ярославу. Знать бы заранее, что таилось за этой лёгкостью! Все теперь стало понятно: выдать поскорее ярлык покойнику и отправить вон, покуда яд не начал действовать. Пусть подыхает урус где-нибудь подальше…

Болезнь настигла уже в пути. Сперва князь почувстввал слабость, потом жар. В животе зародилась нудная, тянущая боль, не отпуская ни днём, ни ночью. Открылся понос, кожа пожелтела, как у китайца… Уже на третий день пути князь не мог сидеть в седле, но упрямо желал ехать, и для него изготовили носилки, влекомые парой лошадей.

Но сегодня Ярославу Всеволодовичу стало так худо, что пришлось остановиться на весь день. Привал сделали на берегу какого-то степного ручья, обозначенного чахлыми карагачами. И к вечеру стало ясно, что следует готовиться. Ярослав призвал к себе священника, и батюшка исповедовал великого князя Владимирского, а также причастил.

— Эх… зря ехал… — тихо произнёс Ярослав. — Всё зря… и на Русь не попаду… обидно… на чужбине… быть схоронену…

— Я это виноват, — внезапно горько произнёс боярин Фёдор Ярунович. — Я, я! Распелся, соловей хренов! Здравицу Батыге возглашать вздумал… Полагал, испытывает она тебя, змеища — не таишь ли зла на монгольскую власть… А оно вон как вышло…

— Могло… и так… выйти… как ты сказал… — проговорил с трудом князь. — Не кори себя… никто не знает… что у змей на уме… давить их надобно… без слов…

Глаза Ярослава внезапно широко распахнулись, словно он увидел нечто, другим невидимое.

— Опять… он… пшёл прочь, зверь!!!

Князь Ярослав захрипел, выгнулся и стал биться в конвульсиях.

— Княже! Не умирай!

Однако призыв пропал втуне. Глаза Ярослава остекленели, и навеки застыл в них потусторонний ужас.

— … А вот тато приедет, он мне подарит доспехи богатырские, что никакой меч не берёт!

— А мне тато меч-кладенец обещал, что любые доспехи прорубит!

— Тихо, дети, тихо! — княгиня Елена сурово сдвинула брови. — Разгалделись, голова лопнет от вас!

С утра всё валилось из рук. Пробовала вязать — навязала чёрт-те чего, пришлось распускать. Нянька сунулась с разговорами — так глянула, что осеклась девка и юркнула прочь, словно мышь. Даже детская возня сегодня не успокаивала, как обычно, а словно била по оголённым нервам.

Княгиня встала и принялась расхаживать по комнате — муж в подобные минуты делал именно так. Сердце глухо толкалось в груди, отдаваясь в ушах, и забеспокоился, затолкался во чреве малыш, словно чувствуя беспокойство матери.

Да что же это нет вестей никаких?! Обычно гонцы шли впереди посольства, загодя принося весть об успехе или неудаче. А тут…

Пронзительный бабий вой зародился во дворе, покатился над городом. Елена в два шага оказалась возле окна, распахнула его, едва не выбив стёкла — сподобились-таки поставить вместо слюды…

— Чего воешь, Фёкла? — узнала она одну из прислужниц.

— О-о-ой, ма-а-атушка-а-а-а!!! О-о-ой, князь-то наш батюшка-а-а-а-а!!!

А во двор уже въезжали хмурые витязи княжьей охраны, глядя в землю.

Елена сама не помнила, как шла. Двери распахивались перед ней не то сами, не то едва не слетая с петель от резких, изо всей силы, толчков и рывков. Шаги гулко разносились по переходам.

В горнице уже стояли какие-то люди, вроде бы знакомые — Елена не вникала. Высокая фигура в рясе выступила вперёд.

— Прости, Елена Романовна, — владыка Пётр опустил перед княгиней голову. — Не уберегли.

Тяжкий дух разложения витал в горнице, вытесняя все другие запахи, а заодно и звуки. И даже солнечный свет от этой нестерпимой вони стал пепельно-серым.

Елена стояла и смотрела. Где-то далеко, далеко билась, вопила словно бы чужая мысль: «дура, чего ты стоишь, у тебя мужа убили, ты волосы рвать на себе должна!»… Мысль эта, однако, была бессильна пробить толстую стеклянную стенку, словно отгородившую княгиню от остального мира. Где-то она видела такие стеклянные круглые сосуды… колбы… нет, реторты…

Елена просто стояла и смотрела. Нет, это не её муж. Да разве ЭТО могло быть когда-либо её Михасем? Ни за что не поверю…

Княгиня пошатнулась и мягко, словно сложившись, повалилась на пол.

Небо сияло блёклой голубизной, словно выцвело за жаркое лето. Где-то высоко, очень высоко курлыкали отлетающие к югу журавли, прощаясь с этой землёй и наполняя растерзанную душу пронзительной, ясной печалью. Осень, расщедрившись напоследок, подарила миру ясный, тёплый солнечный день. Возможно, последний перед долгой, долгой зимой…

Две женщины, одетые в чёрные наряды, оставлявшие открытыми только лицо, сидели на скамье под деревом, уже утратившем свой роскошный золотой наряд. Двор также не был устелен опавшими листьями — монахини ежедневно тщательно подметали тут, и палые листья шли на огород.

— Ну вот мы и сироты с тобой, Филя.

В ответ Евфросинья положила руку поверх сестриной, сжала пальцы Марии.

— Ростиша-то знает?

— Послали гонца…

Постарела, постарела сестра, подумала Мария, взглядываясь в такое родное, любимое лицо. Вон морщинки у глаз… А ведь тридцать пять лет всего…

— Так ведь и ты не девочка уже, Маришка, — сказала вдруг настоятельница.

— Разве я вслух говорю уже, не замечая? — удивилась Мария.

Евфросинья чуть улыбнулась.

— Нет пока. Токмо по лицу твоему как по книге читаю я.

Помолчали.

— Каково-то теперь Елене Романовне… — вновь заговорила Мария, не в силах слушать тоскливое курлыканье, доносящееся из поднебесья.

— Да, трудно ей будет, — согласилась Евфросинья. — Труднее, чем даже тебе, пожалуй. Когда она рожать-то будет?

— Вот не знаю точно. Узнаю, так скажу. Но, полагаю, недолго уж.

Снова помолчали.

— Ежели будешь писать Ростише, так прямо скажи — пусть не думает нынче в Орду ехать, — Евфросинья разгладила столешницу ладонью.

— Отпишу, да токмо и сам он не дурной, — усмехнулась Мария. — И Батыга проклятый тоже, к сожалению. Думаешь, оставить он единое великое княжество? Ни к чему это татарам. Поделит ярлыками своими на уделы, вот увидишь. Так что Ростише нашему шиш, а не Чернигов.

Внезапно Мария прижалась что есть силы к сестре и горько, по-детски, взахлёб зарыдала. Евфросинья баюкала её, гладила по голове и рукам.