Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 181

Когда Мария сказала последнее слово, игуменья долго молчала.

— По долгу своему обязана сказать я сейчас: отпускаю тебе грехи твои, сестра. Только знай, Мария Михайловна — нет на тебе никаких таких грехов. Святая ты.

— Да ой! — засмеялась Мария. — Прямо так и святая!

— Прямо вот так и святая! — без улыбки подтвердила Евгения. — Что есть, то есть. И вот ещё что скажу тебе, Мария… Причаститься бы тебе.

Мария медленно подняла изучающий взгляд.

— Тоже так мыслишь?

Игуменья помолчала.

— Когда послушница признаётся, что морковную грядку плохо засеяла, поленившись, одно дело. И такая вот исповедь, это совсем другое. Так примешь святое причастие?

Теперь помолчала Мария.

— Приму. Права ты.

Вернувшись наконец к себе, Мария застала сына сидящим за летописью. Одной рукой князь придерживал страницу, другой ерошил волосы.

— Что, тетрадку насквозь прочёл уже? — улыбнулась Мария.

— Тетрадку? — оторвался от книги Борис. — А! Не, тетрадку я с собой возьму, ты ж обещала дать. Тут другое у тебя есть… — князь хлопнул рукой по толстой летописи.

— Неужто нравится, как пишет мать твоя?

— Не то, не то! При чём здесь «нравится»? Есть над чем подумать, ой, крепко подумать…

— Так ведь на то и пишутся книги, чтобы люди думали, их читая, — снова улыбнулась Мария. — Ты вот что, Бориска, закрой пока книгу-то. Давай ещё поговорим?

Уже погасли последние угли, а они всё говорили и говорили. Обо всём говорили — о внуках, о татарском царевиче Петре и основнной им в память о владыке Кирилле обители. О татарской жене Глеба упомянули, и Мария похвалила её — хоть и татарка, а умница, дом держит и детей воспитывает многим русским княгиням на зависть. Под конец сошлись во мнении, что именно такая жена и нужна Глебу Васильковичу, потому как чересчур смирен он для князя, и должен кто-то его толкать, иначе заснёт на ходу.

Центральная свеча в подсвечнике, зажжённая раньше других, внезапно зашипела и погасла.

— Ой, совсем заговорила я тебя, Бориска! — спохватилась княгиня. — Давай-ка и правда спать, за полночь уже.

— Пустяки… — Борис зевнул, прикрыв рот кулаком. — Светает поздно нынче, высплюсь…

— Ты вот что, ложись вот тут, на этой лавке. Я сама тебе сейчас постелю. А я у печки. Старая я, тепло любить стала, как кошка.

— Как скажешь, мама.

Борис Василькович уснул мгновенно, едва приклонив голову к подушке. Мария же ложиться не спешила — не было сна ни в одном глазу. И все мудрые мысли выветрились куда-то. Просто сидела пожилая женщина, сидела и смотрела, как спит её взрослый сын. Одну свечу она погасила, иначе не хватит до утра, но и оставшейся хватало с лихвой, чтобы видеть. Спи, Бориска, спи. Завтра у тебя будет трудный день…

Она уже смутно помнила, как переменила свечу. Когда небо за окном начало светлеть, медленно и неохотно, Мария легонько погладила сына по лицу.

— А? Что? — вскинулся Борис. — Фу-ты… Хорошо, что разбудила меня, мам…

— Что-то приснилось?

— Да уж… Приснилось мне, что татарский хаган я в Каракоруме, и всё вокруг меня ядом обмазано…

— Ну ты же покуда не хаган, — улыбнулась Мария. — Не пора тебе, сынок?

— И верно, пора! — Борис Василькович уже обувал сапоги, притопывая. — Дел по горло… Ты вот что… Может, мы того, на рождество к тебе приедем все сюда, и я и Глебка с татаркой своей. Внуки будут все в сборе. Ты как?

— Приезжайте, — снова улыбнулась Мария.

— Что-то ты нынче всё улыбаешься про себя, мама, — Борис Василькович уже застёгивал пояс. — Не иначе клад нашла пуда на три чистого злата.

— Ох и глупый ты, Бориска! — искренне рассмеялась Мария. — Борода, плешь вон уж появилась, а малец мальцом. Стала бы я из-за злата того улыбаться!

Они уже вышли на крыльцо, и стремянный подводил князю своему коня.

— Тогда что? — не выдержал Борис.

— Да просто хорошо мне. Ну всё, езжай уже, князь Ростовский!

— До свиданья, мама!

— Прощай, сынок!

Когда ворота обители закрылись, выпустив отъезжающих, Мария постояла ещё немного на крыльце, глубоко вдыхая морозный воздух. Да, вот и это лето прожили. Рождество на носу…

Вернувшись к себе, княгиня застала в келье всё ту же послушницу Агафью, разжигавшую огонь в печи.

— Как выспалась, матушка княгиня?

— Да я и не спала вовсе, — снова мягко улыбнулась Мария. — Успею выспаться, чай.

Закончив уборку, девушка вышла, и вгляд Марии упал на раскрытую рукопись и незакрытую чернильницу. Нехорошо, непорядок, подумала княгиня. Нет на меня Ирины Львовны, уж она-то не допустила бы такого безобразия. Кстати, надо бы и запись вчерашнюю закончить…

За окном уже вовсю алел восход. Долгая зимняя ночь кончалась.

Мария закончила запись от вчерашнего, обмакнула перо в чернила и поставила новое число — 9 декабря 6679 года. Ладно, хватит пока. Проживём день, тогда и запишем, что нужно.

И в который раз задумалась Мария: что считать важным и нужным, достойным записи для потомков? Вот, к примеру, этот ночной разговор, столь важный для самой Марии — нужен ли он потомкам?

Внезапно княгиня решилась. Нужен или нет, а она запишет. Всё запишет, вот прямо сейчас. Благо полстраницы пустой осталось, если плотно и до края начертать, много войдёт! Как там говорят латиняне: «постскриптум?»

Пальцы уже вывели две латинские буквы — P и S, когда в сердце внезапно вонзилась игла. Мария прижала руку к груди и не услышала своего сердца.

Лучи наконец взошедшего солнца брызнули в окно, подёрнутое морозным узором. Свет, успела подумать Мария, надо же, какой ослепительный свет…

Постскриптум

— … Гони, гони!!!

Овсей нахлёстывал коней так, что летели брызги. Раскидывая копытами комья мокрой земли, четвёрка сытых здоровенных битюгов пёрла не разбирая дороги, и спицы трещали в колёсах, натыкаясь на кочки. Не упасть бы, думал лихорадочно Овсей, изо всех силупираясь ногами в упоры, специально прилаженные на передке орудия для удобства возницы. Как раз ведь своей же пушкой и раздавит, и подбирать не станут, не до того.

— Гони!!!

Сквозь грохот колёс уже отчётливо слышался рёв и лязг битвы. Ещё миг, и меж кустов стало видно берег Угры, на котором яростно рубились пешие и конные. На противоположном берегу густо лезли в неглубокую воду всадники, разинув пасти в едином протяжном вопле.

— Разворачивай!!! — начальник батареи, московский дворянин Пётр Собакин, гарцевал на взмыленном коне, размахивал руками, указывая расчётам места расстановки орудий. — Здесь!!!

Овсей натянул поводья, умело осаживая коней, чтобы не опрокинуть на повороте пушку. Орудие с разворота встало на место, уставясь жерлом прямо на орущую, сыплющую стрелами, прущую валом через реку массу. Расчёт попрыгал со станины, одним движением Овсей выбил шкворень, и передок отскочил, освобождая пушку для стрельбы. Ребята быстро и без суеты навели прицел.

— Огонь!

Старый пушкарь Олекса сунул факел, предусмотрительно зажжённый заранее, к затравочной полке. Орудие рявкнуло, отпрыгнув назад, и в массе татарской конницы образовалась изрядных размеров поляна.

— Урра!!! Наши-и-и!!! — донёсся крик.

— Дробом заряжай!

Орудия батареи уже стреляли одно за другим, пушки вступали в бой прямо с колёс — заряды были загодя вложены в их медные туши.

— Огонь!

Пушка снова отпрыгнула на шаг назад, и Овсей вместе со всеми навалился плечом, возвращая орудие в исходное положение. Расчёт работал быстро и слаженно — пороховые заряды, заранее отмеренные в специальных холщовых мешочках, уходили в дуло, за зарядом шёл толстый войлочный пыж, затем деревянная пробка и наконец холщовый же мешочек с дробом, крупно нарубленным из железного прута. Раненых таким снарядом лучше сразу добить, подумал Овсей, всё равно не выживает никто…

— Огонь!

Двенадцать орудий сдвоенной московской батареи изрыгали огонь, как сказочные драконы, о которых Овсею доводилось слышать от знающих книжных людей. По нагрудной пластине доспеха коротко лязгнула татарская стрела, но москвич даже не обратил на неё внимания — некогда, некогда… Всё равно не пробьёт на излёте…