Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 67

— Где ваш коназ?

Джебе разглядывал пленных урусов, судя по повадке и богатым доспехам, из местных бояр. Доспехи, впрочем, были уже содраны с пленных и свалены в кучу, и даже красивые рубахи сняли славные монгольские воины. Лица урусов, перепачканные копотью, были неразличимы, только глаза сверкали из бороды.

Старший охранник кивнул, и один из нукеров с размаху огрел крайнего боярина нагайкой. Тот вскрикнул, застонал глухо, из разорванного плеча потекла кровь.

— Я спросил, где коназ Еруслаб?

— Далеко, тебе не достать, — хриплым басом ответил боярин в середине, с буйной седеющей шевелюрой, кособоко свалявшейся под подшлемником.

Джебе усмехнулся.

— Это надо понимать так, что коназ Еруслаб бросил вас всех на произвол судьбы и с войском скрылся в лесу? Храбрый поступок, ничего не скажешь.

— А ты, конечно, желал бы поймать его как лису в норе, — вновь заговорил тот же боярин. — Рано радуешься, поганый. Придёт и твой черёд…

— Зато ваш уже пришёл, — оборвал Джебе. — Адык, бросьте их в огонь, мне они не нужны. Да, и город этот больше вряд ли понадобится. Так что берите всё, что можно унести, а остальное сжечь дотла. И пусть все урусы поймут, что так будет со всеми, кто посмеет запереть перед нами ворота!

Кони переминались, всхрапывали, пуская из ноздрей облачка пара. Всадники в сверкающих на утреннем солнце доспехах смотрели по-разному, кто мрачно, кто испуганно, но радостных лиц не было точно.

— Отойди, Георгий Всеволодович. Уходим мы, — князь Всеволод Константинович восседал на коне в полном боевом. Из-под начищенного до сияния шлема виднелась меховая оторочка зимнего подшлемника, узорчатые пластины панциря пускали слепящие солнечные зайчики, заставляя Георгия Всеволодовича жмуриться, теряя величественный вид.

— Не торопишься?

Князь Всеволод дёрнул щекой.

— В самый раз. Покуда выход из норы не перекрыли.

Князь Георгий скрипнул зубами.

— Ты хоть понимаешь, что порознь нас побьют поганые без натуги?

Всеволод криво усмехнулся.

— До чего мудр ты, Георгий Всеволодович. Сам себя не перехитри. Так что, велишь отворить ворота или попробуешь силой сдержать?

Взгляд Георгия погас, и появилась в нём безнадёжность.

— Бог тебе судья, Всеволод. Идите. На смерть ведёшь ты людей своих, так и знай.

— Это ты на смерть остаёшься. И Бог тебя осудит. Прощай.

— Прощай, коли так.

Князь Всеволод тронул пятками коня и проехал шагом мимо князя Георгия. Выехал за ограду и не обернулся. А в распахнутые настежь ворота уже вытягивалась змеёй верхоконная ярославская рать, по четыре всадника в ряд. Следом за всадниками шли пешие ратники, которых также привёл с собой князь Всеволод из Ярославля.

Георгий с силой сплюнул на снег, тоже повернул коня, ожидая увидеть хвост колонны, и вдруг обнаружил перед собой князя Святослава.

— Что, и ты до печки родной собрался? Ну так и катитесь колесом!!! — рявкнул Георгий, не в силах более сдерживаться, и с места послал коня крупной рысью, не оборачиваясь. Святослав только крякнул, глядя вслед. Совсем сдал великий князь, на своих кидается…

У крыльца княжьего терема, построенного наспех, Георгий спрыгнул, не глядя кинул повод коня подскочившему парнишке-слуге, тяжёлым шагом поднялся по жалобно заскрипевшим ступеням. В дверях остановился вдруг, будто силясь вспомнить что-то, помотал головой и шагнул через порог.

В главной горнице за столом сидел князь Василько, сцепив пальцы, глядел в окно. Князь Георгий будто в первый раз увидел племянника — да ведь он постарел лет на десять, мелькнула мысль. Вон и серебряная прядь пробилась, в его-то возрасте…

— Ушли, дядя?

Князь тяжело сел на лавку.

— Ушли. Ты когда уходить намерен?

Василько оторвал наконец взгляд от окна.

— Не обижай меня, дядя. Зачем? Я своё слово сказал уже.

— Прости, Василько, — голос Георгия потеплел. — Не хотел обидеть, правда. Однако должен ты осознавать… Теперь нам о победе над погаными и мечтать не придётся.

Помолчали.

— И что дальше, дядя?

Князь Георгий криво усмехнулся.

— А что дальше? К весне дело идёт. Не век же поганым тут резвиться. Может, не найдут берлогу нашу.

Снова помолчали.

— Может, и так, — Василько тяжко вздохнул. — Хорошо, что Маришка с ребятами в Белоозере. Весть пришла, пока ты с Всеволодом Константиновичем спорил-пререкался… Ростов мой взяли, дядя.

— Всё, боярин. Больше некуда писать, места нету, — отче Савватий отложил тонкую полую иглу, посредством которой писал голубиную почту, подул на куцый листок бумаги.

— Ну-ка дай! — боярин Дмитрий Иванович взял со стола крохотный свиток, повернулся к окну, сощурив глаза. — Мелко-то как написал, и не прочтут…

— Раньше читали, и нынче прочтут, — обиженно возразил книжник.

— А почему титлы опустил?

— Места нету, говорю же!

— Ну, ладно… — покусал губу боярин. — Укладывай письмо, сейчас голубем и отправим.

— А в Белоозеро?

— А в Белоозеро завтра. Или сегодня?

— Можно и сегодня. Дни длинные уже, долетит, чай.

Боярин вздохнул угрюмо.

— Долететь-то долетит… Токмо что писать?

— Напишем, что жив князь наш Василько Константинович. По нынешним временам ой как немало это.

— Ну так и напиши, значит, сегодня и отправим. Да, и памятку на Углич мою перепиши.

Савватий удивлённо вскинул глаза.

— Ушло же письмо сие, позавчера ещё. С гонцом, что все послания увёз разом.

— Вот именно. Позавчера ушло, ответа нет. Докуда дошло, неясно.

Забухали, приближаясь, кованые сапоги. Здоровенный кметь, один из немногих оставленных в городе, буквально ворвался в книгохранилище. Ирина Львовна, возлежавшая на столе подле Савватия, негодующе мявкнула и зашипела — она не жаловала невеж.

— Мне сказали, ты здесь, Дмитрий Иванович! Поганые подходят!

Боярин резко встал.

— Савватий, все письма допиши, быстро! Есть место, нет — хоть меж строк пиши!

— Что дописать? — невпопад спросил Савватий, моргая.

— Маленький, что ли?! — рявкнул Дмитрий. — И чтобы письма сейчас же на голубятню!

— … В городе совсем мало войска, хан. Всех своих воинов увёл с собой местный коназ Басилко, ушедший к коназу Горги.

Живая стена всадников колыхалась, стоя против деревянных стен Ростова. Бурундай разглядывал раскинувшийся перед ним город, привычно отмечая высоту стен и башен. Стены так себе, довольно высокие, но тонкие, против стен Владимира… Вот ров глубокий, это да…

— Эй, как тебя?

— Меня зовут Фэн Тун-по, прославленный!

— Да, ставь свои машины, Фэн Тун-по.

Фэн Тун-по, китайский стенобитчик, поставленный начальником над осадным обозом, выделенным Елю Цаем в распоряжение Бурундая, склонился в почтительном поклоне.

— Слушаюсь, о храбрейший багатур! Сегодня вечером мы сможем начать обстрел. Только мне нужны камни…

— Вряд ли тебе понадобятся камни, — усмехнулся Бурундай. — Твои машины будут стоять для устрашения. Но ты всё-таки ставь их как положено, и камни тебе доставят.

Бурундай тронул пятками коня, и в сопровождении охранных нукеров подъехал поближе, остановившись в трёхстах шагах от городских ворот. Стена монгольского войска тоже придвинулась к городу, оставаясь чуть позади. Бурундай спиной чувствовал эту силу, и это было приятно. Пять туменов — разве этот городишко может устоять?

Бурундай кивнул, и бывший князь Глеб выдвинулся из толпы ещё чуть вперёд.

— Эй, ростовские! Кто тут у вас за князя остался?

— Чего надо? — донёсся ответ с башни. — Боярин Дмитрий здесь.

— Слушайте и запоминайте! Перед вами войско могучего багатура Бурундая, посланного сюда по воле Повелителя нашего величайшего Бату-хана, чтобы бросить к копытам его коня здешние земли! Он приказывает вам открыть ворота и принять воинов Бату-хана, как полагается. Славный Бурундай обещает, что город ваш останется цел. Если же вы ослушаетесь, вас ждёт суровое наказание. Никто из вас не останется в живых!