Прости меня - Дружков Юрий - Страница 49

цами гончара в тот момент, когда они поддерживали и фор

мовали вращающийся сосуд. Так выглядят звуковые бороздки

на патефонной пластинке. И приходит странная мысль: а

вдруг когда-нибудь изобретут такую иглу, такую чуткую

мембрану - словом, такой совершенный звукосниматель, что

под ним зазвучат голоса тех людей, от кого остался только

легкий узор пальцев... Но увы, прошлое беззвучно!*

* Тут мы встречаем высказывания, хорошо знакомые нам по книгам замечательного нашего археолога В. Д. Берестова. (Прим. ред.).

Лишь один раз оно по-настоящему зазвучало, когда были

найдены флейта, древняя флейта и древние ноты, когда уда

лось прочесть эти ноты. Поистине зазвучало само прош

лое!.. Если бы оно зазвучало! Сколько великих открытий

современности было бы сделано!! Я не оговорился: да-сов

ременности! Прошлое служит настоящему. Есть великий при

мер такой связи времен.

В безводных пустынях Средней Азии мы нашли занесенные

песками древнейшие каналы. Инженеры взглянули на схему

каналов и сказали: трудно создать систему лучше древ

ней... Так люди через громаду лет помогают своим потом

кам...

Ты, наверное, знаешь, в академии работает комиссия по

использованию данных исторических наук для хозяйственной

практики. Могу предложить им твою кандидатуру на долж

ность... А впрочем, на какую должность? Собирателя зага

док или Отгадчика загадок?.."

Он смеется, ничего не подозревающий наивный Археолог. Если бы он знал...

Когда-то человек поднял острый камень и нацарапал им на стенке пещеры силуэт убитого мамонта. Человек ахнул, пораженный колдовством рисунка. Съеден убитый мамонт, а вот он ожил на глиняной стене, грозный мамонт!

Человек, стал рисовать оленей, птиц, носорогов, змей, деревья, лодки. Взволнованные соплеменники смотрели на чудо, затаив дыхание, смотрели на волшебный камень, и несли, может быть, и клали перед художником свои первобытные подарки, наивную дань поклонения.

Мир оживал в полутемной пещере под прыгающим светом огня.

Потом, спустя много лет, новые художники, великие мастера сумели оживить на полотне рисунок, сделать его почти реальным. Цари, военачальники, милые женщины, крестьяне, ремесленники, дети замерли вдруг на полотне, замерли такими, какими увидел их мастер-художник, замерли навеки, для меня! Чтобы я мог спустя столетия взглянуть им в глаза и понять, как они жили.

Потом пришла фотография. Люди могли останавливать мгновения, события, факты, встречи, разлуки. Богатые, бедные, герои, мерзавцы 'теперь оставались на бумаге для будущих поколений в огромном своем разнообразном количестве. Мир людей не желал испаряться в прошлом, он искал, он хотел жить вечно, хотя бы немым и неподвижным.

Рисунок начал терять свою магию. Художники, долго смотревшие на фотографа, как смотрят на ремесленника, на мазилку-дилетанта, вдруг поняли, что рисование перестало быть главным зеркалом жизни. Простое, но великое чудо - фотография стала им. Картины, рисунки, уголь, кисти, карандаши, краски показывают нам теперь иное содержание мгновений, тайный смысл предметов, событий, глаз и рук.

А потом ожила фотография. Люди, которых нет, смеются, плачут, кивают нам, ходят, бегут, размышляют, гибнут не погибая. Замерло, не останавливаясь, мгновение. Мы не успели оглянуться, как живые тени заговорили с экрана, и голос и речь остановились как мгновение, которое можно повторять и повторять без конца.

Мир уходит, мир остается. Рядом живет прошлое. Фотография, кино, телевидение волшебной силой не дают кануть в Лету нашему веку.

Но там, за ним, была до сих пор туманная мгла. До сих пор.

Ее больше не будет.

Наблюдения на полюсе вряд ли нам теперь дадут что-нибудь новое. Правда, я настойчиво продолжал разглядывать и разрозненные картинки, не связанные с моей персоной. Правда, я смотрел на них уже не так, как раньше в Москве или в других местах. Кое-что я уже понимал и улавливал. Мне казалось, пыль веков падает на меня. Древнейшая древность и более поздние времена мелькали в них, переплетаясь, несказанно волнуя.

Но видения были все-таки слишком быстротечны для наблюдателя.

Мы удивлялись, почему так много религиозных сюжетов было на экране. Мы не могли, нам трудно представить иное время, пока мы сами не увидим, не попадем туда... Человек и религия. Он дышал ею: молитва утром, днем, вечером, среди ночи, в горе и в радости, по случаю победы и болезни, по случаю рождения и смерти... Молитвы, обряды, поклоны, ритуалы, шествия, заклинания, хоругви, статуи, храмы, кресты, колокольный звон, иконы, молитвы, молитвы, молитвы, молитвы... Главная примета прошлого! Боже, как темен был человек!

Мне вдруг захотелось взглянуть, а что было здесь, там, где я стою, ну, скажем, тысячу лет назад. Получится или нет? Сама по себе озорная, несбыточная совсем недавно мысль. И я включил поиск от себя, туда, назад, в бешеном темпе, в мелькании льда, метелей, северных сияний, бурь, столетий.

Может быть, в моих схемах ошибка. Скорее всего так, и мои аппарат способен выкинуть любую неожиданность, которую придется разгадывать и разгадывать.

Я увидел цветущие долины, высокие мохнатые пальмы, города с фонтанами на крышах, сады у этых фонтанов, колоннады, стеклянные здания, каменные гладкие дороги, мосты, огромные стадионы, и всюду люди, говорящие на своем непонятном языке.

Облик зданий, одежда людей напоминали давние в школьных учебниках описания легендарной Атлантиды. Но этого не может быть! Какой переворот вселенной мог произойти, чтобы на месте яркого миража возник мертвый материк и ледяной панцирь толщиной в несколько тысяч метров? Значит, ошибка? Или надо придумывать шкалу времени для контроля, спидометр дней, месяцев, лет? А как? Принцип его работы? Сколько надо, сколько еще надо и надо! Головы не хватает...

Маленькая победа!

Я нашел их.

Картинки, те, что не мелькают, можно фотографировать! Под ними нет прослойки тысяч других видений. Оставалось одно угадать момент и выдержку.

Пересматриваю мой дневник и улыбаюсь. Можно теперь посмеяться над самим собой. Все пройденное кажется необыкновенно простым. Но почему ни я и ни кто другой не догадался, что мы видели прошлое? Все буквально вопило о нем, об этом прошлом, все приметы сводились к нему.

Легко сказать. Если бы это был не дневник, а фантастический роман, тогда я, наверное, мгновенно бы догадался. А так, представляю себе: вдруг кто-то увидит у себя дома, на экране телевизора, непонятную картину, а ему скажут: прямая передача из прошлого. Не поверит. И я такой же, как все.

Самолет американской антарктической экспедиции высадил у нас двух молодых ученых. Они будут зимовать на Полюсе холода вместе с нашими. Новичков тошнит, они еле живы, а тут еще Американец от радости намял им бока. Рад, что летит в Мак-Мердо, говорит: "Моя маленькая Америка!"

Но самое забавное - с ними лечу я!

Мне предложил Американец. Пилоты все равно сделают остановку в нашем главном поселке на берегу, возьмут наших ученых и полетят в Мак-Мердо. Сомневаться не в чем. Такие полеты у нас нормальное, будничное дело. Садимся в любой попутный самолет, как в трамвай.

Решено, лечу! Не все ли равно, каким самолетом, зато пораньше.

Меня приглашает Американец погостить в Мак-Мердо. Ну что же, приеду когда-нибудь.

Если бы он знал, как хочется домой!

Как удивительны, как неожиданны бывают иногда созвучия!

Среди газет, которые нам прислали с Большой земли, я нашел одну, я прочел такие слова, я не мог не выписать их:

"Время, время... Если бы его можно было поворачивать

вспять, наверно, мы бы все делали так хорошо, так слав

но, что сейчас нам бы не оставалось ничего другого, как

только радоваться и гордиться. И опять было бы все так

хорошо".

Пилоты греют моторы. Нам не придется бегать с паяльными лампами, жечь и плавить каменный снег. У самолета нет лыж, он стоит на гусеницах. Невиданная птица! Взлетает при любых покрытиях.