Здесь и сейчас - Брешерс Энн - Страница 31

Гляжу через комнату на этого возлюбленного сына, любимого друга и обожаемого возлюбленного, раскинувшегося на кровати, где мы только что спали вместе, загорелого, сильного и здорового, насколько может быть таковым возлюбленный.

«Нет, этого не может быть!»

Снова гляжу в газету, надеюсь на этот раз прочитать что-то другое, но нет, там напечатано то же самое. «Итан Патрик Джарвс, возлюбленный сын». Которого пережили и сестра, и родители.

Глаза наполняются слезами. Сердце рвется из грудной клетки, как пойманная птичка.

Итан что-то бормочет во сне, дрыгает ногой и сбрасывает простыню.

Я вскакиваю, зажав в руках газету. Стараясь производить как можно меньше шума, крадусь в ванную комнату, надеваю шорты и выхожу из номера. Направляюсь к лифту. Зрение все еще никуда.

Крепко сжимая газету, выхожу из вестибюля и направляюсь к пляжу. Иду к небольшому холмику перед самой водой. Еще рано, и пляж пуст, если не считать чаек, копошащихся в переполненных мусорных баках.

Складываю газету несколько раз, чтобы не унесло ветром. Мне все еще кажется, что я ошиблась: сейчас открою еще раз и не найду там ничего про «возлюбленного Итана Патрика Джарвса».

Но еще не поздно. Ничего еще не случилось. Это всего лишь один из вариантов будущего, а таких вариантов бесконечное множество. Но нет, он не станет нашим вариантом. Не верю.

Вопреки моему неверию, мозг работает как сумасшедший. Как он умер? Какова причина смерти? В тот же день, что и Мона Гали. Значит ли это, что обе смерти как-то связаны? Ведь будущее, описанное в этой газете, не обязательно будущее того времени, в котором я существую сейчас. Меня тогда здесь еще не было, как и моего отца. Здесь еще нет возможности, что мы с Итаном вмешаемся в ход событий с целью предотвратить чье-то убийство.

Тот вариант будущего, где 17 мая гибнет Итан, ко мне не имеет никакого отношения. А к Моне Гали? Ведь он ее хорошо знает. И часто бывает в ее лаборатории.

Ах, если бы побольше информации! Других газет из будущего у меня нет, можно было бы что-то перепроверить. Как прикажете расследовать смерть человека, если ничего еще не произошло?

А это еще что? Я плачу? Слезы текут по щекам, капают на сложенную газету, капают на руку.

Неужели судьба повернулась против меня и заберет у меня человека, которого я люблю больше жизни?

Я долго сижу на берегу, гляжу на воду, пока наконец не появляется Итан. К тому времени глаза мои успевают высохнуть.

– Чего так рано вскочила? – прокурорским тоном спрашивает он. – Думаешь, приятно просыпаться, когда тебя нет рядом? – Он спохватывается и сам смеется над своими словами. – Прости! Просто успел уже привыкнуть к тебе.

Я встаю и храбро обвиваю руки вокруг его шеи. Впрочем, чего тут храбриться, просто я не хочу, чтобы он видел мое лицо.

– Ну рано, а что такого? – спрашиваю я. – Не хотела тебя будить.

Итан целует меня в шею и за ухом, а потом, совсем осмелев, прямо в губы.

– Я же тебе говорил. – Он произносит это, слегка задыхаясь. – Никакого вреда для здоровья я не ощущаю. В жизни не чувствовал себя лучше.

Я улыбаюсь. Хочу, чтобы он видел, как я счастлива.

– Я просто так сказал, не обращай внимания, – говорит Итан.

Сейчас, о чем я ни подумаю, хочется плакать.

– Между прочим, здесь с утра открыт буфет со шведским столом. Хочешь, сходим? – Итан произносит это с таким видом, будто выиграл миллион.

– Пошли, – отвечаю я.

Я все еще боюсь, что Итан посмотрит мне в глаза и поймет, что творится у меня на душе.

А он так радуется этой возможности пойти в буфет! У меня даже грудь болезненно сдавливает. Подойдя к стойке, Итан кладет себе четыре огромные вафли, два пончика, мисочку гранолы, чашку йогурта, пристраивает тарелку с сосиской и беконом, высокий стакан с молоком и стакан апельсинового сока.

– Смотри, Хенни, тут есть эклерчики с шоколадом! – радостно кричит он мне через весь зал.

Я кладу себе эклер, кое-что из фруктов, но сейчас мне вряд ли что в горло полезет.

Почти все столики еще пустые. Садимся у окна, чтобы видеть океан. Вода сейчас особенно яркая, бирюзового цвета.

– Сегодня наш день, – говорит Итан, уплетая вафли.

Еще вчера вечером я с волнением ждала этого дня. Теперь же сердце замирает от страха.

– После завтрака выезжаем. Где-то сразу после полудня нам надо быть уже поближе к Тинеку, – говорит он, протыкая вилкой сосиску. – А когда будет нечего делать, научу тебя играть в «черви».

– Думай лучше о деле.

– Я и думаю. Вот научу тебя играть в «черви», и ты будешь в полном порядке.

– Ага. Сразу стану нормальной девочкой двадцать первого века, да? – Мне хочется плакать. Не хочу быть в полном порядке.

– Да, мэм.

– Но ведь есть еще много чего, чему ты мог бы меня научить. Научишь в «черви» и на этом все?

Итан на мгновение прекращает жевать и внимательно смотрит на меня:

– Ты что, смеешься? Ни в коем случае! О, не волнуйся, я научу тебя еще многому!

Я гляжу, как он уписывает за обе щеки, с каплей сиропа на подбородке, словно поставил перед собой задачу съесть все, что имеется в этом буфете а-ля фуршет, и в душе даю себе клятву.

Не дам ему погибнуть. Не дам, и все, чего бы это мне ни стоило. Плевать, какое будет будущее, но оно будет именно то, какое выберу я, будущее, где Итан не погибнет, потому что я не позволю ему этого сделать.

Глава 17

Итан смотрит на дорогу, а я смотрю на Итана. Мне страшно оторвать от него взгляд. Он быстро поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня.

– Что это с тобой? Что-то не так?

Сказать или не сказать? Скрещиваю два пальца. Наверное, надо сказать, но я не могу. Произнесенные слова могут обладать способностью воздействовать на реальность, а этого допустить нельзя. Пока это всего лишь слова, напечатанные мелким шрифтом в газете, а информация, напечатанная в газете, скоро станет неверной. И никому о том знать не обязательно.

Еще я боюсь, что, узнав о некрологе, Итан упадет духом, смирится со своей злой судьбой. Неужели вопреки всем его усилиям предотвратить ужасное будущее оно все-таки осуществится?

Нет уж, лучше держать рот на замке. Я – единственный человек, который об этом знает. Я отчаянно люблю Итана и стану для него сегодня защитницей и стражем.

Усилием воли заставляю себя отвернуться и не смотреть на него. Теперь мои глаза, снова обретшие прекрасное зрение, считают въезды на парковую автостраду Штата садов[1], и, читая названия – Манахокин, река Форкд, Айленд-Хайтс, Плезант-Плейнс, Эсбери-Парк, Нептьюн, – я вижу в этих словах странную поэзию. И тут в голову приходит одна мысль.

– Можешь сейчас свернуть?

– На этот выезд?

– Да.

– Здесь?

– Да, думаю, здесь, – отвечаю я, читая дорожные знаки.

Итан сворачивает и спрашивает:

– А что здесь такое?

Я верчусь на сиденье, глядя то в одну сторону, то в другую:

– Узнаю? некоторые названия. Хотя выглядит тут все несколько иначе.

– Ладно. – Итан останавливает машину на перекрестке. – Теперь куда?

Изучаю знаки. Размышляю.

– Налево. Кажется…

– Есть: «кажется, налево».

– Теперь прямо. – Едем примерно милю, я стараюсь припомнить. – Сверни здесь.

– Слушаюсь.

– Теперь прямо. – Я встала на колени. – Вон туда. Видишь здание?

– Школа, что ли?

– Да. Остановись.

Итан жмет на тормоз и останавливается перед фасадом. Сегодня суббота, в школе никого нет.

– Глазам своим не верю, – едва слышно произношу я, вылезая из машины.

Итан идет за мной по траве на самый верх небольшого холма, откуда видна игровая площадка позади здания школы.

– Знаешь, что это такое?

– Не знаю.

– Здесь была местная средняя школа, прямо рядом с нашим домом. То есть еще до того. До того, как мы оказались здесь.

Итан широко открывает глаза: