Опасные пути - Хилтль Георг - Страница 162

Войдя в кусты, они сняли свои блузы и надели круглые шляпы.

Уже смеркалось и дорога, пересекавшая лес, была почти пустынна. Дегрэ долго ждал возможности приблизиться к своей жертве. Прошли месяцы, прежде чем он смог привести в исполнение приказ короля, потому что волнения, вызванные в Нидерландах объявлением войны, были слишком сильны.

Риск и теперь еще был очень велик, но маркиза Монтеспан торопила сержанта; впереди его ждала блестящая награда, — и он рискнул. Первая часть его предприятия увенчалась успехом. Когда он под секретом показал люттихским властям документы, относившиеся к процессу отравителей, и собственноручное письмо короля, никто и не подумал укрывать преступницу.

Препятствие представлял только монастырь. Тогда Дегрэ решился прибегнуть к хитрости, надеясь, что она вполне удастся.

Он рассчитывал на чувственность маркизы: она достаточно долго просидела взаперти; благочестивые монахини — плохая компания для нее. Теперь она охотно соблазнила бы самого св. Антония…

Легкий сумрак спускался уже над деревьями и изгородями монастырского сада; от статуй святых мучеников ложились длинные тени. Мария встала. Близилось время вечерней молитвы. В это время у наружных ворот резко прозвучал колокол.

— Вероятно больной, — тихо сказала маркиза, — опять начинается мое наказание! — и с этими словами она вошла под своды галереи.

Прошло довольно много времени, и колокол звонил уже на молитву, когда к Марии подошла привратница.

— Я тебя ищу, Мария, — сказала она, — с соизволения матери-настоятельницы, ты должна пойти в приемную: тебя желает видеть какая-то духовная особа.

Маркизу слегка передернуло. Что нужно этому священнику? Что предстоит ей — разоблачение? Требование покинуть монастырь? Нечистая совесть рисовала ей всевозможные опасности, но она решилась встретить их с величайшей твердостью. Она вошла в приемную и отдернула занавеску, скрывавшую решетку. Ее лицо невольно прояснилось, когда последние лучи заходящего солнца, проникшие в высокое окно вместо мрачного заимодавца, явившегося предъявить долг ее совести, осветили статную фигуру необыкновенно красивого мужчины, казавшегося еще привлекательнее в черном костюме аббата.

Он с низким поклоном приблизился к решетке.

— Вы желали говорить со мной? — сказала маркиза. — Я очень удивлена и даже смущена, так как надеялась, что свет забыл меня.

— Простите, — звучным голосом возразил аббат, — если я скажу Вам, что Вы ошибаетесь. Есть на свете люди с сердцем, с теплым чувством к человеку, которые думают о Вас. Я не отрицаю, что меня привело сюда мечтательное любопытство… что я хотел видеть Вас. Я — аббат Бонифас, граф де Сэн-Жеран.

— Вы принадлежите к знаменитой фамилии.

Граф скромно поклонился.

— Мой род делится, как Вам, может быть, известно, на две ветви: одна имеет владения во Франции, другая — на берегах Мааса. Я получил посвящение в Кельне на Рейне и теперь направляюсь в Рим. Когда я уезжал из дома, к моей матери приехала одна из сестер, которая много рассказала про Вас, маркиза… Она приехала из Парижа…

Аббат замолчал и украдкой взглянул на маркизу, которая вынула платок и прижала его к своим глазам.

— О, не плачьте! — продолжал аббат, — я знаю, какой страшной паутиной были Вы опутаны; я слышал историю Ваших страданий, слышал, какие мучения Вы испытывали, живя с развратным мужем, и как Вас преследовали Ваши враги. Но я слышал также историю благородных поступков женщины, приносившей себя в жертву несчастным, больным; слышал, что людская ненависть, зависть и злоба постарались превратить освежительное питье, приготовленное для страждущих руками этой женщины, в ядовитую отраву. Я узнал, что несчастный случай унес в могилу того, кому было отдано Ваше сердце, маркиза, набросив на Вас тень ужасного подозрения… Ваше терпение, Ваши несчастия, это господство над Вами темных сил страшно взволновали меня. Прежде, когда я еще не носил этого платья, я был солдатом, сражался под знойным небом Африки, плавал по дальним морям… В моем сердце — огонь, голова полна планов; я наследовал рыцарский дух моих предков, который возмущается при виде несправедливости, который стремится к защите всех угнетаемых. А Вы — угнетаемая, Вас преследуют, Вас поносят, и, однако, Ваша вина вовсе не доказана; между тем Ваши судьи даже не дозволяют Вам оправдаться!

Маркиза смотрела на красавца пылающими глазами; он говорил с таким жаром, что на его щеках выступила краска, руки дрожали; он казался сильно взволнованным.

— Ах, граф! — нежно сказала маркиза, — зачем Вы не остались воином! Вы защитили бы меня с мечом в руке.

— К сожалению я — уже не солдат, маркиза. Желание моего семейства, суровая необходимость, долг, — все принуждало меня принять духовный сан, благодаря чему род Сэн-Жеран мог надеяться иметь в своей семье церковного духовника. Может быть, я еще украшу свой герб кардинальской шапкой… Но мое сердце осталось верно рыцарским чувствам, и если я уже не могу действовать мечом, то пусть мое слово будет подобно блестящему оружию; пусть оно говорит за Вас, чья судьба возбудила во мне живейший интерес и глубокое сочувствие; чей прекрасный образ я с восторгом вижу сегодня в первый раз… образ, одухотворенный слезами горя, успокоенный миром, царящим под этими сводами. Но разве Вы должны остаться здесь навсегда? Я спешу теперь в Рим и поговорю о Вас, о Ваших попранных правах у святого престола.

— Может быть, было бы лучше, если бы Вы избегали меня, — сказала Мария, бросая на него один из тех взглядов, перед которыми не многие могли устоять. — Вы слишком ревностно для духовной особы защищаете женщину…

— Не продолжайте! Я должен был видеть Вас! Ради этого я направил свой путь через Льеж. Я видел Вас… О, как я несчастен!..

Кровь бурно билась в жилах Марии; она протянула сквозь решетку свою прекрасную руку, а аббат тотчас же схватил ее и запечатлел на ней страстный поцелуй.

— Неужели я вижу Вас в последний раз? — прошептал он.

— Но, подумайте, ведь это — монастырь!

— Не могу ли я еще раз поговорить с Вами?

— Можете. О, верьте мне, Вы сегодня сделали меня счастливой, доказав мне, что еще есть сердца, сочувствующие несчастной женщине.

— Когда же я опять увижу Вас? — спросил аббат, крепко сжимая ее руку к своей.

— Приходите завтра, — сказала маркиза, — я скажу настоятельнице, что Вы привезли мне вести от моего мужа, что я хочу дать Вам к нему поручение и письмо. А теперь уходите: молитва кончилась, сюда сейчас придут инокини…

Она снова протянула аббату руку, а он, покрыв ее страстными поцелуями, тихо прошептал:

— Прощай, небесное создание!

Когда Мария отошла от решетки, ее грудь бурно волновалась, в глазах потемнело от прилившей к голове крови; ее рука горела, она еще чувствовала на ней пламенные поцелуи прекрасного священника.

— Он действительно не годится в аббаты, — прошептала она. — О, если бы он был свободен, он защитил бы меня. Как он красив! Дивно красив!

К ней подошла настоятельница.

— Аббат граф Сэн-Жеран привез мне известия от моего мужа, — сказала Мария, целуя руку настоятельницы, — могу я дать ему ответ на письмо? Он придет проститься завтра, в час вечерней молитвы.

Настоятельница молча кивнула головой.

Выйдя из монастыря, Дегрэ прошел дальше, по дороге в лес, а потом тихонько свистнул. Из-за кустов немедленно выглянули головы его сообщников.

— Ну? — спросил Сиар, выходя на дорогу.

— Сегодня я еще ничего не добился, — ответил сержант, — но завтра нам необходимо опять быть здесь.

Мария Бренвилье провела в своей келье беспокойную, мучительную ночь. Прекрасный аббат стоял перед ней, как живой; во сне она обнимала его трепещущими, горячими руками. Потом ей показалось, что она поднимается на воздух, перелетает через стены монастыря и опускается на землю в лесу. Является аббат, но вместо его прекрасной головы на его плечах череп мертвеца. Из-под земли выскакивает Сэн-Круа и отталкивает аббата; он хочет привлечь Марию к себе, но является Камилл Териа и убивает его. Оба исчезают, и маркиза снова видит себя в объятиях аббата.