Ценою крови - Вилло Дэвис Робертс - Страница 31

— Привет, дружище, — произнес Реми, тоже останавливаясь, но все еще не опуская мушкета.

Только теперь Солей как следует рассмотрела случайного встречного. Это был дряхлый старик, лохмотья едва прикрывали его исхудавшее тело. Голос у него был какой-то хриплый, диковатый — наверняка он уже отвык от человеческой речи.

— Привет, — откликнулся он как эхо.

— Вы один, месье? — спросил Реми, посматривая по сторонам, нет ли еще кого.

— Один, — подтвердил старик. — Все поумирали.

Дрожь в теле Солей перешла в судорогу. Она схватилась за Реми.

У старика ничего не было — ни оружия, ни еды. Немытый, грязный и наверняка голодный. Реми взялся за мешок.

— Мы как раз собирались перекусить, не хотите с нами, месье?

— Если можете поделиться, буду обязан, — достоинство, с которым старик произнес эту фразу, было просто удивительным, учитывая его состояние. — Правда, для моих зубов мясо не очень…

— У нас есть копченый лосось, — мягко предложил Реми.

Он сел спиной к стволу дерева, жестом поманил Солей садиться.

Слегка помедлив, уселся и старик; от запаха копченой рыбы в уголках рта у него появилась слюна.

Они поели, и старик рассказал им свою печальную историю. Его звали Оливье Годе, он жил с внуком, его женой и их тремя малышами. Пришли солдаты, внук Жермен схватился было за ружье — сразу пристрелили.

— Как собаку, месье! — делился горем месье Годе. — Так у порога и умер. Другие попытались бежать в лес — тоже всех поубивали, даже самого младшего, а ему всего пять лет было. На глазах у матери, а потом и ее… И меня бы прикончили, если бы не спрятался. А зачем мне теперь жить? Лучше бы и меня убили. Забрали все: муку, горох, кур, корову. Все им на пропитание пошло теперь.

Он ел жадно. Съев все, облизал пальцы, потом вытер их о свои лохмотья.

— Вы смелый человек, — это прозвучало как "безумец", — если идете здесь, да еще и с молодкой. Они хватают всех акадийцев без разбора — и на корабли.

— И куда же потом?

— Кто знает? — Месье Годе пожал костистыми плечами. — Их больше никто не видел.

Возмущение Солей наконец пересилило страх.

— А жители? Почему же они не защищаются?

Месье Годе беспомощно развел руками:

— А что они могут сделать, мадам? У каждого один мушкет, а у тех — дюжины. Многие уходят, бросают все, не знаю, что с ними дальше. А мой внук поклялся никуда не уходить отсюда, не бросать свою землю, вот и остался здесь навсегда, — он снова обратился к Реми: — Слышали, что они дали форту новое название? Теперь это форт Камберленд. — Английское слово прозвучало у него как-то странно. — Красномундирники повсюду. Все забирают, сжигают, даже церкви. Как-то прихожане на них набросились — с топорами, косами. Ну человек тридцать перебили, новые пришли, церковь все равно с землей сровняли, и дома тоже. Чего добились-то? Нас слишком мало против них, и есть нечего.

Помолчали; было слышно только чириканье птиц. Старик вздохнул и начал подниматься с земли.

— Благодарю вас, месье, за пищу. Счастливо вам с вашей молодкой добраться.

Мгновение — и он исчез в чаще.

Реми повернулся к Солей, попытался улыбнуться.

— Ну, чем скорее отсюда, тем лучше. Ты что-то ничего не ела.

— Не хочется. Вся душа переворачивается. Бойня настоящая. И женщин с детьми не щадят.

— Да, паршиво все это, — Реми обнял ее, прижал к себе. — Но мы выберемся. Поешь только. Без еды нельзя.

Она не сказала ему о том, как она боится за своих, которые там, в Гран-Пре. Страх ушел куда-то вглубь, но на душе было по-прежнему муторно.

Прошел день, они, кажется, миновали опасную зону, где свирепствовали каратели. Пепелищ больше не встречалось, но жители, не переставая, жаловались.

— Муки нет. И гороха тоже. Эти чертовы англичане не пропускают сюда суда с продовольствием. Из Луисбурга тоже ничего не идет. От самого Галифакса — везде заставы, заставы…

Уже новое, английское название употребляют. Противно… В остальном, однако, жизнь текла там, как обычно, и к ним снова возвращалась надежда — а может быть, дома все по-прежнему, как тогда, когда они отправлялись в свое путешествие?

Теперь Реми и Солей двигались быстрее, разводили костры, спали спокойнее, хотя любой резкий звук — лось, продирающийся через чащобу, например, — заставлял их вскакивать. Реми не расставался с мушкетом ни на минуту.

Солей теперь больше всего беспокоило, как они опять будут переправляться через это страшное место с водоворотами и высоким приливом. Конечно, она уже имела кое-какой опыт в гребле, но снова пережить этот ужас ей не хотелось… А по берегу, кружным путем — это займет много дней, нет, она этого не хочет.

Уже созрела смородина. Они остановились на ночлег засветло, и Солей смогла набрать корзинку. С какой жадностью она набросилась на ягоды, даже странно. Реми она пообещала, что, когда у них будет печка, она испечет ему пирог со смородиной.

— Теперь совсем недолго осталось ждать, — сказал Реми уже не таким напряженным голосом, как в последние дни.

Утром она проснулась от запаха жарившейся рыбы. Реми пристроился у костра, улыбнулся ей, когда она подняла голову.

— Вставай, соня! Если пораньше сегодня выйдем, заночуем уже на утесе, там, над проливом.

Солей встала какая-то разбитая, сбегала в кусты. Аппетитный запах еды сегодня ее никак не привлекал. Ее затошнило, потом вырвало. Она вышла из кустов, пошатываясь, бледная как мел.

— Что случилось? — Реми поднялся ей навстречу с озабоченным лицом.

— Плохо что-то… — с трудом выговорила она, прижимаясь к нему. Приступ уже проходил.

Он обнял ее.

— Сколько времени у тебя прошло с последнего раза? По-моему, уже больше месяца.

Она отстранилась от него. Она совсем об этом забыла — время было такое жуткое, эти солдаты…

— Реми, ты думаешь? Ой… — она быстро подрассчитала и радостно воскликнула: — Неужели правда? У нас будет ребенок?

Он засмеялся, вновь привлек ее к себе.

— Возможно, если только ты не наелась вчера несвежей рыбы. Но меня-то не тошнит. Говорил я тебе: Мадаваска принесет нам счастье!

Ее недомогание быстро проходило. Они еще несколько раз поцеловались, потом он поднял ее на руки и закружил вокруг костра.

— Первый сыночек! — напевал он.

— Первая дочурка! — подхватывала она.

Впрочем, время не позволяло отвлекаться. Вперед, вперед! Но теперь каждый раз, когда Реми подавал ей руку, чтобы помочь перебраться через упавшее на тропу дерево, или просто оглядывался через плечо, как она, Солей видела в его глазах какую-то новую, особую заботливость и нежность.

Времени подумать о себе у нее было, впрочем, достаточно. Иногда она с каким-то удивлением бросала взгляд на свой живот — такой же впалый, как всегда. Вроде ничего не изменилось — а вот, поди ты! Неужели там новая жизнь, ребенок Реми?!

Радость переполняла ее весь оставшийся путь. Даже пролив не показался ей теперь таким страшным; лишь на секунду ей пришла мысль, что если их лодка попадет в водоворот, то погибнет не только она, но и будущий ребенок.

— Ничего не случится ни с тобой, ни с ним, — заверил ее Реми, будто читая ее мысли, и она решила довериться ему.

Красные скалы все ближе, опасные места давно позади, и они уже поднимаются вверх.

Отсюда уже сама Солей знает дорогу.

Вот и ее родной Гран-Пре. Отовсюду слышатся приветствия, на лицах людей радость, удивление. Солдаты в форте вроде есть и новые, но больше их как будто не стало. Посмотрели на пришедших холодно, но не остановили.

И наконец такая знакомая дорожка от деревни к их усадьбе — Солей побежала бы, если бы Реми не удержал. Ушла он отсюда еще совсем девчонкой, а возвращается зрелой женщиной, будущей матерью. Последнюю сотню ярдов она все-таки пробежала, вырвавшись от Реми. Из-за двери донесся голос Эмиля, читавшего предобеденную молитву.

— Мама, папа! — закричала Солей что было силы. — Мы пришли! Мы дома!

27

На памяти Солей это был первый случай, когда Эмиль прервал молитву.