Ценою крови - Вилло Дэвис Робертс - Страница 60

Она почувствовала, что все у нее внутри стало каким-то мягким, тягучим; ноги подогнулись; какие-то горячие нити протянулись по телу — в ноги, в руки, везде…

В соседней комнате послышались шаги. Андре быстро повернулся и исчез в двери.

— Мама говорит, мне можно сидру! — в кухню заглянул Венсан.

Она механически налила ему напитка из кувшина. В голове ее стоял туман. Совсем недавно она чувствовала себя такой одинокой, запуганной. А теперь — так тепло, сердце бьется, но вовсе не от страха. Потому что теперь у нее есть Андре!

52

Франсуа вовсе не был так наивен, как считали Солей и Селест. Он тоже сразу заметил, как повели себя супруги Годе после того, как он назвал имя мадам Кормье. И догадался о причине еще раньше Солей. Только он не считал это таким уж сильным основанием для того, чтобы продолжать жить за счет людей, которым и своих-то детишек кормить нечем…

Он встретил Одетту случайно, бродя по Сен-Анн в поисках возможного пристанища. Она шла впереди по тропинке с корзиной в руках и вдруг поскользнулась и хлопнулась навзничь. Содержимое корзины рассыпалось: луковицы покатились в одну сторону, турнепс — в другую. Послышалось крепкое мужское ругательство. Франсуа бросился помочь.

— Вы не ушиблись, мадемуазель?

Она села, потирая затылок.

— Черепушку чуть не разбила. Я — мадам, а не мадему…

Только сейчас она его разглядела, и выражение ее лица сразу волшебным образом изменилось.

— О, месье, мне так неудобно — я в таком виде! Не поможете ли мне?

Франсуа охотно исполнил просьбу: не только помог ей подняться, но и собрал в корзину все, что рассыпалось, и решил даже сопроводить женщину до дому.

— Где вы живете, мадам?

— Да вот там. В той вот маленькой избушке. Впрочем, для одной даже она велика. Это мужнина, он мне ее оставил, умирая, слава Богу, а то что бы со мной сталось? Да и так трудно жить одинокой женщине, особенно в эти времена! — она проговорила, нет, пропела это мелодичным голоском, стреляя в него глазками из-под длинных пушистых ресниц; корзину она, само собой разумеется, оставила нести ему, а сама ловко подцепила его под руку.

— Так вы, стало быть, вдова…

— Уже больше года.

"Что же это ее никто за это время замуж-то не взял, шикарную такую?" — раздумывал, идя с ней, Франсуа.

— Ну вот мы и пришли. Спасибо вам, месье! Холодно, правда? Не зайдете на чашечку чая? У меня, к сожалению, только из хвои, но горячий, по крайней мере.

Вот так все и началось. Они посидели, поговорили, и мадам Кормье вдруг предложила свои услуги — помочь им всем троим с жильем. Это ему не показалось странным: многие люди уже приходили к ним на помощь, почему здесь должно быть по-иному?

Когда они переехали к ней, Франсуа довольно быстро понял, что он зря назвал Селест просто подругой сестры. Хотя как иначе он ее мог назвать? Невестой брата, которого нет? Для него не было особым потрясением — как это было для Солей, когда он догадался, каким образом их хозяйка обычно пополняет свой рацион и свои запасы. Там, у них дома, тоже была дама такого рода, и молодые ребята частенько болтали между собой, что вот надо бы зайти. Все это были пустые разговоры, к тому же та, их деревенская бабенка, была старше раза в два, да и страшная — не в пример этой.

Что греха таить, Одетта возбуждала в нем интерес, и не только один интерес. Он порой ловил себя на том, что думает о ней: была ли она верной женой месье Кормье? Хватит ли ей вообще одного мужчины, если она опять выйдет замуж? Продавать свое тело ради пропитания — это у них было немыслимо; заботу о вдовах, сиротах обычно брала на себя община; так зачем она тогда этим занималась?

А вообще-то, ее кокетство и всякие игры, которые она с ним устраивала — вроде перышком пощекотать и тому подобное, — нельзя сказать, чтобы были ему неприятны. Если бы не сестра и не Селест, он, скорее всего, уступил бы ее домогательствам. Вот в ту ночь, когда она вышла в одной сорочке, — наверняка бы, если бы Селест кошмар не приснился… Франсуа, вспоминая об этом улыбался и вздыхал — то ли с облегчением, то ли с чувством сожаления.

А главное, он понимал: рано или поздно, если они здесь еще задержатся, Одетта улучит-таки подходящую минутку. Но сейчас зима, куда им идти? Франсуа решил помолиться святой деве, чтобы избавила его от искушения. Поможет ли она в таком деле? В этом он был отнюдь не уверен.

Солей все больше охватывало беспокойство. Отчасти оттого, что делать было нечего. Селест уже настолько поправилась, что в уходе не нуждалась. Можно было бы заняться шитьем — они страшно обносились, но не было ни материала, ни денег на покупку. Можно было бы попробовать напрясть — но у мадам Одетты даже прялки не было, не говоря уже обо всем остальном.

Дружбу с соседками не заведешь — шарахаются, как от прокаженной. К хозяйке еще раза два по ночам стучали мужчины; она объясняла гостьям: пьяные, мол, дома перепутали; пришлось сделать вид, что верят.

У Солей уже заметно обозначился живот. Она много ходила, чтобы подготовиться к переходу на уже не такую далекую Мадаваску. К апрелю надо успеть туда.

Селест и Франсуа дважды в день гуляли вдвоем — и разговаривали, разговаривали. Селест все более укреплялась в мысли о том, что Франсуа — ее избранник, и частенько нарочно подводила разговор к своим отношениям с Антуаном. Надо ему кое-что объяснить, чтобы он не думал… Да и самой разобраться не мешает.

— Странно, Франсуа, — сказала Селест однажды, слегка прижимаясь к нему — уроки Одетты начали сказываться, жаль только, что через толщу одежды ничего не чувствуется. — Я его любила, но теперь это кажется таким далеким, ненастоящим. Мы были детьми и играли в любовь. А теперь…

— Что теперь? — на лице Франсуа ничего нельзя было прочесть.

— Теперь мы повзрослели. Как же не повзрослеть после всего, что случилось? Я уже не девочка. А ты… ты доказал, что ты — мужчина, настоящий… Наверное, ты еще раньше им стал, когда дрался с англичанами, только никто об этом не знал…

— Кроме Антуана. Вот к чему я не могу никак привыкнуть. Антуан всегда знал обо мне все — даже то, что я думал. А теперь меня как будто половины всего лишили — половины головы, половины сердца…

Селест печально улыбнулась:

— Я вспоминаю, как мама с папой читали мысли друг друга, понимали без слов. Один начнет, другая закончит; или заговорят вместе — и засмеются, продолжать не надо… Наверное, и вы с Антуаном так…

Франсуа удивленно:

— Наверное, и мои родители так же. Я никогда не обращал внимания. Вот этого мне и недостает больше всего… такой близости.

Сердце у Селест забилось быстрее, во рту пересохло. Может быть, она ему все-таки по-настоящему нравится?

— Муж и жена — чего уж ближе?

Что-то он на это скажет? Ей так и не пришлось услышать ответ, поскольку его окликнула Одетта:

— Месье! Месье Франсуа!

Селест сжала зубы: не могла чуть попозже! Летит как бабочка: воздушная, легкая… Одетта умела как-то сразу отшивать любую женщину, когда нацеливалась на какого-то мужчину. Вот и сейчас, быстренько промолвив, ни к кому не обращаясь: "Надеюсь, не помешала", она вся сосредоточилась на Франсуа:

— Вы мне нужны, и срочно! Что-то застряло в трубе: птица залетела, или что, вся изба в дыму! Ума не приложу, что делать!

Франсуа поспешил за ней; Селест отстала. У дома ее встретила Солей, вся вымазанная сажей.

— Видать, правда, что-то случилось, — заметила Селест.

— Да, хотя подозреваю, что она на крышу залезла и что-то сама в трубу бросила. С нее станется. Нет, ты знаешь, я так больше не могу, я ее с каждым часом все больше ненавижу.

— Вот ведь привязалась к Франсуа! — лицо Селест выразило горечь. — Ни на минуту его оставить не хочет. Ну, как с такой женщиной бороться?

— Выход один. Не думаю, что она его уже успела в постель затащить. Так что давай…