Судьба открытия - Лукин Николай - Страница 34

«Замужем теперь за кем-нибудь, наверно…»

Ударом кулака он взбил подушку, круто повернулся на другой бок. Натянул простыню на голову.

Глаза закрыты, а перед ними сменяют друг друга зыбкие, невесть откуда берущиеся картины…

Уже совсем засыпая, Лисицын подумал: при массовом производстве углеводов можно пользоваться градирнями. Выпаривать воду из раствора без затрат.

А на последней грани перед сном мелькнуло: надо спешно строить модель первой промышленной установки для синтеза, пусть еще несовершенную… пусть еще несовершенную… несовершенную…

Его разбудил звонок, собачий лай и испуганный голос Егора Егорыча:

— Ваше благородие, стучат!

— Кто стучит?

— И с черного и с парадного хода. Слыхать — господин Бердников вроде…

Нонна лаяла, захлебываясь от ярости. Опять раздался резкий, настойчивый стук. Позвякивая, дребезжал звонок в передней.

— Стучат, — прошептал Егор Егорыч. — Отпирать прикажете?

В комнате — серые сумерки, на улице — по-осеннему густой туман. Лисицын взглянул на часы: без четверти пять.

— Открой! — сказал он, не попадая в рукава халата.

Он не успел войти в кабинет, как за стеной затопали десятки сапог и кто-то закричал:

— Собаку, собаку держи!

Кабинет был в центре квартиры. Одна дверь из него вела в столовую, откуда сейчас пришел Лисицын, другая — в переднюю, третья — в лабораторию.

Из передней, наклонясь вперед, в дверь шагнул долговязый жандармский вахмистр с лицом, изрытым оспой. Он почтительно посторонился; следом — на пороге офицер, тоже в жандармской шинели.

Лисицын стоял у письменного стола, придерживая халат на груди. За пазухой его лежал кольт.

— Простите нам… э-э… как сказать… невольное вторжение, — проговорил офицер.

Шинель на нем была застегнута на все пуговицы. Фуражку он снял и оглядывал комнату: книжные шкафы, диван, оклеенные обоями стены, портрет Менделеева. В углах — один угол, второй… — офицер повернулся, — третий, четвертый… — икон, образов нет. Он снова надел фуражку.

— Вы, — спросил он, — если не ошибаюсь, хозяин квартиры? Владимир Михайлович? Да-а, очень приятно… Жаль, приходится при таких обстоятельствах…

В кабинете — когда они успели? — стояло уже семь или восемь жандармов. Звякая шпорами, офицер подошел к письменному столу, остановился с противоположной стороны — не там, где был Лисицын, — и поднял на него взгляд. Смотрел разумно, печально, как-то по-отечески. По иссиня-красным немолодым щекам вились солидные седые усы.

«Нет, — пронеслась у Лисицына мысль, — вполне приличный, кажется, вполне порядочный».

— И приходится образованному человеку, — офицер улыбнулся, — как сказать это… нарушать покой другого образованного человека. Да-а, Владимир Михайлович… — Теперь он подвинул кресло; не спросясь, уселся за стол. — Давайте будем вместе искать выход из положения. Кстати, кто у вас сегодня ночует посторонний?

— У меня? — Лисицын плотнее запахнул халат. — Никто у меня не ночует.

— Ну-ну-ну… Да не стоит, Владимир Михайлович, не советую. Мы знаем же…

Пальцы офицера чуть шевельнулись — до сих пор стоявшие жандармы вереницей двинулись вдоль книжных шкафов. Побледнев, Лисицын понял: идут в лабораторию.

— Куда? — крикнул он сорвавшимся голосом и дернулся, хотел побежать наперерез.

Вахмистр с изрытым оспой лицом загородил ему дорогу.

— Ах, горячий какой человек! — сказал офицер. — Вы не волнуйтесь. Поверьте: я искренне к вам расположен. Вам, как говорится это… повезло. Пришел к вам друг и дворянин. Душа за вас болит. — Он достал очки, дохнул на них, вытер носовым платком, надел. — О вас, Владимир Михайлович, — продолжал он и смотрел поверх очков немигающим взглядом, — нам все известно. Но хочется, поверьте седине моей, чтоб меньше… э-э… как можно меньше постигло бы вас… ну, скажем, неприятностей. Будете вот откровенны, тогда с божьей помощью… — он взглянул в угол, вспомнил: икон нет, потупился, — тогда вам же лучше. Вы ведь себе не враг?

Офицер помолчал, потом произнес, не то утверждая, не то спрашивая:

— Замкнуто живете.

— Да, — ответил Лисицын, — замкнуто.

— И говорите, будто заняты только наукой?

В передней рычала и визжала Нонна. Из лаборатории доносились звуки шагов, скрип отпираемых дверец. Тут — рябой вахмистр. А офицер между тем выдвигает ящик письменного стола и деловито, по-хозяйски достает журналы опытов.

— Какое имеете право? — закричал Лисицын, ринувшись, чтобы не дать притронуться к журналам, чтобы вырвать их.

Вахмистр навалился на него, обхватил могучими ручищами; вдруг нащупал под халатом револьвер. И вот уже двое жандармов держат Лисицына за локти, а вахмистр, осклабясь, разглядывает отнятый кольт.

У офицера щеки постепенно багровеют.

— Ай-яй-яй… — Он качает головой. — Я с вами душевно, вы на меня — с оружием. Не стыдно? А? Не стыдно это вам, милостивый государь? — Он поднялся с кресла. Угрожающе приблизился к Лисицыну: — Кто ночевал у вас? Куда исчез? Молчать решили?… Ничего, еще заговорите!..

Лисицын лишь поблескивал глазами да напружинился всем телом. По знаку офицера, обращенному на боковую дверь, его увели из кабинета.

Здесь суетились жандармы. Они толклись по лаборатории, раскрывали тумбы под рабочими столами, перекладывали картонные коробки, переставляли с места на место банки. Сложный дефлегматор из стекла такого тонкого, как папиросная бумага, хрустнул в чьих-то неосторожных руках. Из разбитой бюретки прямо на паркет капал раствор гипосульфита.

Лисицына усадили в самом дальнем углу, возле вытяжного шкафа. От него не отходили двое.

Гнев раздирал ему душу, ослепляющий и настолько острый, что казалось — если это еще продолжится хоть несколько мгновений, никакие человеческие силы больше вынести не смогут.

Как сквозь просветы в облаках, он видит: один жандарм зачем-то откатывает от стены баллон с углекислым газом, другой — выбрасывает из ящика связки резиновых трубок.

Звякают шпоры. Офицер без шинели уже, без фуражки. Незаметно очутился тоже тут, в большой лабораторной комнате. Стоит у ящика, где были резиновые трубки. Зовет кого-то:

— Господа понятые! Пожалуйте сюда! Очень любопытная находка!

Какие-то люди в штатском, среди них — Бердников. Домовладелец искоса взглянул на квартиранта, надменно выпятил челюсть и не поздоровался.

— Э-э, как сказать это… — тянет офицер, приподнимая над ящиком пачку смятых печатных листков, похожую на россыпь книжных страниц. — Серьезная улика, понимаете ли. Явно прокламации…

Вскочив, Лисицын хотел крикнуть, что это бессовестная ложь: никаких прокламаций не было, жандармы их сами наглым образом подсунули, он отлично знает, что именно было в ящике и чего здесь не было…

Но он не крикнул: захватило дыхание. Он увидел у дверей костюм в черно-белую клеточку, широкий подбородок, неповторимого нахальства злорадную ухмылку. Будто делая частые глотки, Лисицын отшатнулся назад. Рука его ловила воздух. Неловким, медленным движением он опустился обратно на стул.

А офицер идет к нему. Подходит, вроде как бы наплывает в бреду или кошмаре. Не без сарказма говорит:

— Чего же было ждать другого, милостивый государь! Ну вот, отправимся скоро. В халате на улице вам вряд ли будет удобно. Переодеться надо пока, если желаете.

Смысл слов до Лисицына не сразу дошел. Он смотрел на усатое лоснящееся лицо, на сизый нос, увенчанный очками, и глядя, только чувствовал, что ненавидит.

— Приготовиться надо, — строго повторил офицер.

— К… чему… приготовиться? — спросил Лисицын, изнемогая от ненависти и ощущения чего-то темного и грозного, застилающего мир.

— Э! — седые усы зашевелились. — Прикидывается, как это, что ли… ну — простачком.

— Да вы… да неужели вы арестовать меня хотите?

— Ишь, испугался! — сказал тогда офицер рябому вахмистру, стоявшему рядом. — А на меня уставить дуло пистолета… — он затряс пальцем перед Лисицыным, — небось не пугался! Возмутительные прокламации… Сообщника укрыть — тоже не пугался!..