Судьба открытия - Лукин Николай - Страница 52

В комнату всунулась чья-то фигура в тулупе, засыпанном снегом, в валенках, в шапке с опущенными меховыми ушами; даже лицо до самых глаз было обвязано шарфом.

Вошедший сдвинул шарф и оказался гимназистом-семиклассником из числа недавних собеседников и друзей Зберовского.

Еще с порога он зашептал о том, что Григорий Иванович может быть полностью спокоен: их никто не видел — сюда они шли не улицей, а задними дворами, пересекали напрямик сугробы, лезли через заборы. Сейчас все стоят здесь, возле крыльца. Все прочли «Минеральное царство» Гюнтера. Не разрешит ли Григорий Иванович им зайти к нему — поговорить? Непонятно, почему материя формируется в кристаллы…

— С ума сошли! — воскликнул Зберовский.

Гимназист сконфуженно покраснел.

Подумав несколько и поколебавшись внутренне, Зберовский будто рассердился пуще прежнего:

— Этакие конспираторы нашлись!.. Ну, что же ты? Топчутся там у крыльца… Пришли, так уж чего еще! Зови!.. — И крикнул, приподняв портьеру: — Настасья Лукинична, а нельзя ли нам с гостями самоварчик?

Вскоре они уже шумной оравой сидели за столом.

Именно тогда в дверь заглянули озабоченные глаза хозяйки. Видимо, она хотела о чем-то сказать. А из-за ее спины вдруг раздался мужской голос:

— Григорий, можно к тебе?

Так появился Осадчий.

Зберовский поднялся навстречу, подбежал — в порыве радости и какого-то растерянного смущения. Ему казалось, что это как на грех некстати: Осадчему не надо бы встречаться с посторонними, а в комнате полно гостей. Но наконец-то все-таки приехал!

Гимназисты притихли, словно пойманные с поличным.

Осадчий поставил на пол чемодан. Улыбаясь, обнял Зберовского. Молодцевато сбросил шубу. Веселым взглядом обвел молодежь. Представился всем: «Осадчий. Из Петербурга». И сказал:

— Вот как хорошо — с поезда, с морозца да к горячему чайку!

С точки зрения Зберовского он держал себя неосторожно. При гимназистах объяснил, что в Яропольске ему долго незачем задерживаться, а едет он по своим делам на казенные заводы. А сообщение с заводами из рук вон до чего плохое. Однако вряд ли он поедет лошадьми; есть ветка — он предпочтет отправиться товарным поездом.

Затем он придвинул свой стул поближе к Зберовскому:

— Почти шесть лет с тобой не виделись, Гриша!

Оставшиеся как бы в стороне, молодые гости начали благодарить и прощаться. Потянулись гуськом к выходу. Зберовский встал, пошел их провожать.

Когда же он вернулся в комнату, Осадчий его встретил восклицанием:

— Ну, слушай — расскажу про твоего Лисицына!

Зберовский так и остановился на половине шага.

Осадчий принялся повествовать в подробностях, образно рисуя таежную заимку, бродягу, заболевшего в тайге, и все, что было дальше.

Сперва он сидел за столом, но уже через минуту поднялся. Рассказ его принял взволнованный характер — и это не вязалось с памятным Зберовскому обликом Осадчего: в студенческое время он был всегда немного скептиком.

Сейчас Осадчий говорил о неожиданном исходе дела.

Бежав из ссылки в Петербург, он захотел узнать дальнейшую судьбу Лисицына. Однако след его опять потерян. Явочный адрес, куда Лисицын должен был обратиться, оказался провалившимся. Глебов, который непременно помог бы Лисицыну перейти за рубеж, и не слышал ничего о его приезде. А в начале этой зимы с Глебовым вдвоем Осадчий пытался законными и незаконными путями разыскивать Лисицына — точнее, по паспорту, мещанина Пояркова. Поиски ни к чему не привели. Доехал ли он с подложным паспортом до Петербурга, не сумел ли доехать — все это остается загадкой.

Зберовский смотрел на Осадчего в упор с выражением острого интереса.

Разговор продолжался до глубокой ночи. Осадчий уж давно исчерпал то, что мог сказать о Лисицыне, перешел на собственный побег из ссылки, потом вернулся к прошлому — к первым дням своей жизни в Сибири. Зберовский же нет-нет, да перебьет его каким-нибудь вопросом про Лисицына.

Легли в постели — один на диване, другой на кровати. Потушили лампу. Но и в темноте еще долго звучали их голоса.

— Григорий, ты не спишь? — спросил Осадчий.

— Нет пока. А что?

— Крестовников оказался сволочью.

— Скользкий человечек, — помедлив, отозвался Зберовский. — Последнее время в мансарде его все стали избегать. Да, впрочем, сам он как-то обособился…

— А я столкнулся с фактами, — сказал Осадчий. — Он с охранкой связан. Мой арест и ссылка были только по его доносу.

— Да что ты говоришь!

— Представь себе. Мне точно сообщили на этапе.

— Именно Крестовников донес? Ты не ошибаешься?

— Крестовников.

— Какая гадость!..

И замолчали оба.

Зберовский знал: за Крестовниковым еще в мансарде полз темный, отвратительный слушок. Однако раньше не хотелось верить этому. В уме не укладывалось чудовищное подозрение.

Слишком много новостей свалилось нынче на Зберовского!

После паузы Осадчий будто бы подумал вслух:

— А зря, пожалуй, я приехал в Яропольск. Разве с тобой вот повидались…

— Почему такое — зря? — с живостью спросил Зберовский.

— Да лучше было бы с соседней станции по тракту, лошадьми. Как многие из наших ездили.

Осадчий не придал значения тому, что на кровати Зберовского скрипнули пружины. А Зберовский приподнялся на локтях. Этого не было видно в темноте: он укоризненно и горько взглянул в сторону Осадчего.

Нет, он не скажет ни за что, какую жертву он принес во имя смутно понимаемых им, но высоких целей. Его жертва оказалась никому не нужной, и тем более теперь не надо о ней говорить!

Пусть где-то далеко, в несбывшемся — Казань. Откуда знать Осадчему, как все было непросто? Зачем Осадчему знать? Но если бы все даже повторилось, Зберовский снова поступил бы точно так же. Иначе ему поступить нельзя.

С улицы доносится: вьюга, воет ветер. Осадчий спит. Перед Зберовским — в зримых образах, как бывает в возбужденных мыслях ночью, — опять и опять перекатывается услышанное от Осадчего сегодня.

И кажется ему, будто на него дохнуло веяние настоящей жизни.

Сейчас он как бы видит и Сибирь, и тяжкие пути творцов, искателей человеческого блага. Случайно ли, что на большом пути — значительные встречи?

Проходит перед ним Осадчий, вот этот, спящий здесь, когда-то бывший его соседом в мансарде. Теперь он всюду окружен тайными друзьями. Проходит и Лисицын — уходит в неизвестность. Каждый из них со своим великим грузом на плечах.

Многое проходит мимо.

Мысли в сотый раз сегодня возвращаются к открытию Лисицына. Что бы ни было, но для человечества оно не потеряно. Лисицын еще бросит свой труд миру из-под спуда, потрясая всех! Как хочется, чтобы это случилось поскорей!

Зберовский и предполагать не может, что его личная судьба в будущем неотделима от судьбы открытия Лисицына.

Он удрученно думает: а его дорожки сомкнулись в Яропольске; тут его прежние порывы лишь без толку травой зарастут.

Глава IV. Новое начало

1

Все, точно сговорившись, построили одинаковые дома. Идешь по улице и видишь: потемневший от времени бревенчатый дом в три окошка, дощатый забор — иногда с гвоздями, натыканными остриями вверх, — ворота, скамеечка, снова бревенчатый дом в три окна, опять забор, ворота, и так — до самого края города, где начинается болотистый луг, летом служащий пастбищем для коров. За домами лежат огороды, редкие фруктовые сады. В другом конце улицы вздымается неуклюжая колокольня, выбеленная мелом, будто по ошибке пристроенная к темным деревянным стенам старинной церкви. Дальше, за церковью, видны кирпичные торговые ряды, особняки купцов, лабазы, а влево идет пыльная дорога к пристани.

По этой дороге Лисицын ходит почти каждый день.

Он любит часами молчаливо сидеть на берегу Волги. Весной он здесь смотрел, как взламывается, проплывает мимо лед. Летом смотрит на белые нарядные пароходы, на баржи с буксирами, на плоты и лодки, на зажженные еще засветло огоньки бакенов.