Судьба открытия - Лукин Николай - Страница 66

Ему надо бы сказать, что нездоров, пусть команда отправляется на рудник без него, пусть на аварии распоряжается Галущенко. Но вместо этого он резко произнес:

— Иду!

У выхода он подхватил мешок, в котором наготове брезентовый костюм для шахты. Запер за собой свои комнаты…

Когда головной фургон покатился по дороге, Лисицын, напрягая память, мысленно прикидывал расположение подземных выработок рудника «Святой Андрей». Человеческие жизни зависят от того, как четко он сейчас построит действия спасательной команды. А в огромных заброшенных пустотах на «Святом Андрее» бог знает сколько рудничного газа. И само несчастье и масштаб несчастья на «Святом Андрее» не случайны: работы там велись с преступным нарушением элементарных норм, и это было каждому известно.

Лисицын высунулся из фургона. Крикнул кучеру:

— Гони как следует!

Кучер ударил кнутом — лошади рванули, помчались вскачь. Багровым, мертвым куполом виднелась в небе ущербная луна. От домов, пробегающих мимо и остающихся позади, через дорогу тянулись густые черные тени.

8

Совсем ранним утром по степи шел человек в шляпе-котелке, с пальто, перекинутым через согнутую руку. В другой его руке был кожаный чемодан.

Солнце уже чуть поднялось над степью, но кое-где в низинах еще стелились полосы белесого тумана. Ботинки у идущего были мокры от росы.

Крумрайх прямо с поезда торопился на спасательную станцию. Все дела, порученные ему в России фирмой «Дрегер», он уладил. Однако прежде, чем вернуться в Любек, он должен кончить важнейшее из здешних дел — не фирмы «Дрегер», а свое.

Как ему досадно, что в благоприятный для этого момент — из-за плохого знания органической химии — он не смог понять и запомнить цепь формул. В ней же, вероятно, были скрыты главные рецепты открытия Пояркова! Но еще проще было бы — схватить тетради, унести!..

Перед конюшней во дворе спасательной станции сидели двое: конюх Черепанов и восьмилетний Петька, они завтракали. Ели черный хлеб, запивали квасом.

Черепанов сделал вид, будто немца не узнал.

— Вам чего надобно? — спросил он.

— Я к господину Ивану Степановичу Терентьеву.

— Болеют они! — буркнул Черепанов. Откусив и прожевав, добавил: — С полчаса как уехали на рудник. Правят сами, двуколку заложить велели. На «Святой Андрей».

Крумрайх твердой поступью пошел к крыльцу. Черепанов сказал ему вслед:

— Нету там никого, нету!

Но тут распахнулось одно из окон; из него высунулся, как утиный клюв, нос Макара Осипыча. Фельдшер, оказывается, был не на аварии, а в своей аптечке.

— Доктор! — обрадованным голосом воскликнул Крумрайх.

Фельдшер деловито кивнул, прикрыл окно.

У Макара Осипыча так уже несколько раз бывало: не захотел поехать со спасателями по тревоге — взял и не поехал. Потом надо только доложить, якобы проспал, поизвиняться перед Терентьевьш, похныкать. И ничего — сойдет с рук!

Уже поднявшись на ступеньки, Крумрайх передумал и в здание станции пока не вошел. Решил сесть на крыльце, подождать Макара Осипыча здесь.

А ждать ему пришлось порядочно. Макар Осипыч не менее сорока минут хозяйничал в комнатах Лисицына. Перекладывал ящики, прощупывал стружки между приборами, заглядывал под одеяло, и под скатерть, и в шкаф, и в умывальник. Наконец, не найдя того, что искал, он закрыл за собой отмычками дверь и отправился к Крумрайху. Поманил его пальцем — пригласил в аптечку.

Там он с многозначительным выражением лица достал из-за пазухи, подал Крумрайху исписанный лист. Это были размашистые строки:

«Меня, Климент Аркадьевич, преследуют… Даже журналы опытов мне пришлось сжечь. Сейчас мне их заменяет небольшая записная книжка, которую ношу всегда с собой. Чтобы она сбереглась при всяких передрягах, ношу ее в герметичном жестяном футляре…»

— Вы… негодная растяпа есть! — прочитав, зашипел на фельдшера Крумрайх. Двинулся к нему так угрожающе, что тот с испугом отступил к стене.

Макар Осипыч съежился в предчувствии затрещины, но удара не последовало. Крумрайх опустил поднятую руку и тут же, бормоча немецкие ругательства, спрятал письмо в свой чемодан.

9

Было уже за полдень. Надшахтное здание «Святого Андрея» окружала толпа. Казалось странным, неестественным — большая толпа стояла беззвучно. Если закрыть глаза, легко было представить, что вокруг нет ни души, что на площади у здания только ветер перекатывает горячую пыль.

Палило июльское солнце.

Вдруг, прорезав общее безмолвие, из толпы раздался женский плач, переходящий в вопль. Голос оборвался на высоких нотах. Снова стало тихо.

Под темной аркой двери, возле неподвижных вагонеток с углем, появился старик в выцветшей рубашке.

— Ну?! — с надеждой закричали ему сразу многие.

— Нет, — ответил старик, горестно качнув головой.

В ночной смене было до восьмидесяти шахтеров. После взрыва из-под земли вышли только четверо.

Еще ночью на взмыленных конях сюда примчалась спасательная команда. Когда она спустилась в шахту, людям стало легче: каждый, у кого в шахте был близкий человек, хотел думать и верил, что именно его брата, отца или мужа вынесут из-под земли живым.

Однако время шло. Упования постепенно рушились.

Терентьев сидел в конторе рудника, сжав кулаками щеки.

Не он один — все вокруг него в конторе понимали, насколько дело скверно. Спасатели до сих пор не выходили на поверхность, чтобы сменить в своих аппаратах кислородные баллоны, а запас кислорода с собой у них был на два часа. Команда находится в шахте, в отравленном воздухе… десять, даже больше — одиннадцать уже часов!

И в третий раз Терентьев начал говорить о шахтерах-добровольцах, которых он соберет и с которыми отправится в шахту. Он даст им кислородные аппараты из оставшихся на спасательной станции, покажет, как надо пользоваться аппаратами…

— Не теряйте голову, Иван Степанович, — остановил его сидевший тут же, в конторе, окружной инженер — облеченный крупной властью чиновник из Горного надзора.

Так совпало, что, объезжая рудники, этот представитель власти сегодняшним утром был неподалеку отсюда. Узнав о катастрофе, он немедленно приехал на «Святой Андрей».

— Пойдемте взглянем, — теперь сказал он Терентьеву.

Они встали и пошли в надшахтное здание.

Между массивными дубовыми столбами черным колодцем уходил в землю ствол шахты. У ствола, в полумраке нижней площадки, освещенной только сквозь приоткрытую дверь, сидели опытные старики шахтеры. Вслушивались в звуки, доносящиеся изредка из-под земли.

Окружной инженер подошел к старикам. Остановился — немолодой уже, барственно-холеный, в белоснежном сияющем кителе. Спросил их:

— Что нового, отцы?

В этот миг в стволе шахты тяжко ухнуло.

— Видите? — бросил он вполголоса, покосившись на Терентьева. — Куда тут с добровольцами соваться!

Самый дряхлый из шахтеров оперся о палку, с усилием поднялся на ноги. Отводя взгляд, проговорил:

— Взрывы, надо думать, повторяются, обвалы… Сколько душ, ваше благородие, ни за что… До такого допустили рудник!

Окружной инженер неторопливо снял фуражку, перекрестился. На одном из пальцев его руки блеснуло золотом широкое обручальное кольцо.

— Значит, братцы, — сказал он, посмотрев на стариков не без строгости, — так господь бог рассудил! На бога роптать, сами знаете, — грех.

Немного позже, опять сидя в конторе, Терентьев — которому все происходящее сейчас казалось бредовым — услышал разговор:

— О-о, я буду вам благодарен!

— Да, я это заметил. Поярков положил в карман… вот, как вы назвали: вроде портсигара. Бросилось в глаза, что на прокладках из резины. На вид очень плотный футляр… А карман застегнул английской булавкой, сверху брезентовую куртку надел, потом кислородный аппарат. Так в шахту и спустился…

— О-о, — стонал кто-то — голос с нерусским акцентом был явно знакомым, — майн готт, какое великое горе!