Судьба открытия - Лукин Николай - Страница 97

Он поднялся туда. А там все без перемен: листы бумаги, исписанные наспех цифрами; в кажущемся хаосе расставлены приборы, масса всяческих сосудов; через спинки стульев переброшены временные провода. На большом столе, в штативах, громоздится уже сыгравшая свою роль установка с тысячесвечовыми — темными теперь — электрическими лампами.

Шаповалов остановился возле этой установки.

Опять им овладело чувство беспокойства, смутное, такое, будто он ищет и не находит выхода. Мелькнули в памяти слова Зберовского: «Потери неизбежны. Энергия-то световая. Ведь фотосинтез!»

Час минул — Шаповалов все стоит и всматривается в блеск стеклянной кривизны. Неужели синтез должен быть обязательно с колоссальными потерями? Свет рассеивается, да… Свет — источник потерь.

Скользят концы каких-то совершенно новых идей — здесь они, близко, — и никак их пока не уловишь, не увяжешь!..

Глава IV. Враги и друзья

1

Пригревает весеннее солнышко. Под деревьями еще сугробы, но и там снег потемнел, покрылся рыхлой ледяной корой. А проталины все шире, и на аллеях уже сухо — только по бокам струятся ручейки. Приятно, что весна и что учебный год к концу. Тепло, особенно за ветром.

Один — просто в шерстяной фуфайке, вторая — в распахнутом драповом пальто, через парк шли студент и студентка. Они громко разговаривали. Ругали нелюбимого преподавателя: слушаешь его, и такая скукота берет…

— Вот почему, когда сам Зберовский читает, мне сразу все понятно — о чем бы он ни объяснял? Стереохимия ведь — ужас! — горячась, говорила она. — Но все-таки сидишь, когда Зберовский, и спать ничуть не хочется! Честное слово!

— Ну, то — Зберовский! — наставительно сказал студент.

— Чего он лекции теперь — не каждый день?… Не знаешь?

— Да вроде с углеводами опять у себя в лаборатории…

— Безобра-азие, — протянула студентка.

А кое-кто из молодежи был осведомлен получше; тем, которые специализируются при кафедре Зберовского и вхожи в его лабораторию, хорошо известно, что профессор работает сейчас над получением очень сложного, какого-то чудодейственного вещества, по свойствам напоминающего хлорофилл. Как утверждают, оно должно открыть новую эру в науке.

Сегодня Григорий Иванович собрался зайти в областное издательство, где будет печататься его брошюра о возможности гидролиза соломы, стеблей подсолнечника, кукурузы и других отходов сельского хозяйства юго-западной части СССР. И для здешнего края это важная тема, хоть край не совсем-то и южный. Издательство торопит, просит скорее подписать рукопись в набор.

Днем на улицах оказалось изумительно — весна! Теплынь, тротуары сухие. Григорий Иванович не раз задерживался по пути, беседуя со знакомыми студентами.

В издательстве он зашел к директору. А тот был у себя не один. В кресле перед его столом, развалясь, сидел некто солидный, в роговых очках.

— Вот наконец! Я вас заждался! — сказал директор, увидев Зберовского. И, здороваясь с ним, кивнул на человека в очках: — Не знаете друг друга? Познакомьтесь! Почти второе, а для нас, по сути дела, едва ли и не первое лицо в нашем облисполкоме…

Григорий Иванович подал руку и назвал себя:

— Зберовский!

Сидящий сделал движение, словно хочет встать. Глаза их встретились. Оба настороженно-пристально смотрели друг на друга. Крестовников узнал Зберовского, Зберовский же — прежнего Сеньку.

После долгой паузы Крестовников весь точно просиял от счастья.

— Ну, что ты скажешь! А? — воскликнул он. — Григорий!..

Взгляд Зберовского со все нарастающим удивлением ощупывал Крестовникова. К удивлению постепенно добавлялся чуть иронический оттенок.

— Так это, значит, ты? — спросил Григорий Иванович.

— Да я, конечно, я…

Крестовников тихо, как-то приветливо и умно засмеялся. Несуетливый, уверенный в себе, умеющий производить внушительное впечатление. Улыбается, и в улыбке не заметно фальши. Видно, искренне обрадован. Говорит:

— А ты — профессор, как я слышу? Я никогда не сомневался, что перед тобой научная карьера. Да ты подумай, встреча-то какая! Ну, я просто слов не нахожу… — И тут же бросил в сторону, объясняя директору издательства: — В гимназии еще мы… Потом — студентами жили вместе на чердаке, в мансарде. Пуд соли съели сообща. Столько лет не виделись! Не каждый день такие праздники случаются!

Ошеломленный и уже остро ощутивший противоречия в своей душе, Зберовский сел и хмуро, боком глядя, всматривался, вслушивался, пытаясь отличить истину от лжи. Ладонь Крестовникова по-приятельски легла ему на колено:

— Эх, Гриша, Гриша! Много трудных дорог позади. Есть о чем и вспомнить, поделиться… Но я так рад тебе, дружок, ты представить этого себе не можешь.

Григорий Иванович был внутренне в смятении. Кто же он есть — Крестовников, в конце концов? Просто ли грязный предатель, который донес в свое время на Осадчего в полицию, затем сумевший это скрыть и, пробиваясь к власти, ловко обмануть всех окружающих его? Или, быть может, он действительно шел трудными путями, ни сном, ни духом не повинен в том, что ему приписывали смолоду? Все гадкое, что раньше о нем думали, могло явиться результатом чьей-либо страшной ошибки. Быть может, за годы революции он сделал много честного, среди большевиков окреп морально, выстрадал, осмыслил многое и, как следствие отсюда, нынче по заслугам занимает место в обществе…

А как он держится сейчас? Если совесть нечиста, перед одним из знающих всю подноготную так невозможно было бы держаться.

Кроме того, Крестовников — член партии. Даже больше: член партии, избранный руководить. В глазах Зберовского это обстоятельство ставит человека в ряд людей особого склада, не вполне похожих на него самого, но безусловно уважаемых, испытанных людей, которым верить надо не колеблясь.

Крестовников сказал:

— Еще бы, пролетело четверть века с лишком! Не я один — ты тоже постарел, брат. Суровый этакий кремень-профессор. Не улыбнешься, смотришь букой. Воображаю, до чего студенты перед тобой трепещут. Где твоя былая экспансивность?

Слегка наивный по характеру, Зберовский хотел видеть в каждом — и теперь в Крестовникове, в частности, — преимущественно только хорошее. Однако никакими доводами он не мог сейчас заглушить в себе чувства брезгливости к прежнему скользкому Сеньке, не мог освободиться от ужасных подозрений. И Григорию Ивановичу стало почти физически душно. Он поднялся и объявил, что должен уйти, ему некогда, он подпишет рукопись и спешит на лекцию.

Встал и Крестовников:

— Уж очень, Гриша, тебя встретить мне приятно. Нужно бы наговориться досыта… Когда и где увидимся с тобой?

— Чего ж?… — делая над собой усилие, ответил Зберовский. — Скажем, вот… А почему же? Ну, к нам заходи. Мы будем ждать тебя с Зоей Степановной.

Едва имя Зои Степановны было произнесено, лицо Крестовникова выразило напряженное раздумье, будто он умножает или делит крупные числа в уме. Наконец он хлопнул себя по лбу:

— Стоп! Так ты и есть муж Зои Степановны? Смотри ты! Поздравляю! Как я рад! То-то она говорила — за химиком она, за профессором…

Возвращаясь из издательства, Григорий Иванович уже не глядел на весеннее небо, а, сосредоточенно шагая, думал о Крестовникове.

Все яснее выступало в мыслях, что Крестовников старается представить вещи не в том свете, как это на самом деле было. Обрадовался, точно и предполагать не мог возможности их встречи. Между тем года полтора назад он беседовал с Зоей на улице. Со слов Зои ему тогда уже стало известно, что она замужем за Зберовским, и кто именно — Зберовский, и что Зберовский живет здесь, по соседству. Ведь знал, определенно знал!

Вздор какой!..

В университете Григорию Ивановичу передали телеграмму. Шаповалов — молодой химик, который помог ему прошлым летом в Донбассе, — спрашивает позволения приехать на день-два для научной консультации. Григорий Иванович поручил тотчас же ответить: «Готов быть вам полезным. Приезжайте».