Сталин. По ту сторону добра и зла - Ушаков Александр Геннадьевич - Страница 276

Сталин резко осудил подобную идею, о чем и написал Димитрову. А уже 4 февраля Молотов открыто обвинил Димитрова в направленной ему телеграмме в срыве советских планов по подготовке нескольких «договоров о взаимной помощи».

Особую ярость Сталина вызвало намерение Тито ввести одну из своих дивизий в Албанию и то, что югославский лидер и не подумал советоваться со своими советскими военными экспертами. Ввести же свои войска Тито намеревался для того, чтобы обезопасить юго-восточные границы Албании от якобы готовившей нападение Греции. О чем он и поставил в известность руководителя Албании — Энвера Ходжу. Тот сообщил об этом Сталину. В своем ответном послании тот заметил, что, как и сам албанский лидер, он не видит особой необходимости в направлении югославской дивизии в район Корча.

29 января Тито в беседе с советским послом в Белграде А.И. Лаврентьевым заявил, что обязательно пошлет свою дивизию в Албанию, поскольку греческие монархисты намерены захватить ее южные районы. Оставив без внимания опасения Москвы относительно «возможных шагов англосаксов», Тито, в конце концов, подчинился требованию Сталина. Но при этом заявил: «Если Греция захватит Южную Албанию, то Югославия вместе с Советским Союзом будет расхлебывать эту кашу».

Сталин отреагировал соответствующим образом и известил Тито о том, что СССР не может согласиться с таким ненормальным для него положением вещей, при котором Югославия будет ставить его перед свершившимся фактом. В телеграмме Молотова на имя Тито говорилось о ряде разногласий и желании как можно быстрее покончить с ними. Югославский лидер признал свою ошибку в вопросе о вводе войск, но в то же время отрицал наличие каких бы то ни было разногласий с Советским Союзом.

Сталина эти объяснения не удовлетворили, и в начале февраля он устроил встречу в Москве, на которую приехали Димитров и Джилас. Сославшийся на плохое здоровье, Тито ехать на поклон к Сталину отказался. Встреча началась на повышенных тонах, и после того как Димитров зачитал параграф о готовности сторон выступить против любой агрессии, Сталин недовольно заметил: «Но ведь это же превентивная война, это самый обычный комсомольский выпад. Это обычная громкая фраза, которая только дает пищу врагу!»

Внимательно взглянув на Димитрова, Сталин разразился гневной тирадой.

— Вы, — гремел он, — зарвались как комсомолец! Вы хотели удивить мир — как будто Вы все еще секретарь Коминтерна. Вы и югославы не сообщаете о своих делах, мы обо всем узнаем на улице. Вы ставите нас перед совершившимися фактами!

— А все, что вы говорите вместе с Тито, — подлил масла в огонь Молотов, — за границей воспринимают как сказанное нами!

После в общем-то односторонней дискуссии Сталин подвел конец встрече.

— Если на Албанию нападут, — заявил он, — то пусть она обращается к нам за помощью...

Но в то же время он не стал осуждать идею образования болгарско-югославской федерации, еще раз повторив, что таковая должна создаваться только с согласия советской стороны.

Да, вроде бы все спорные вопросы были урегулированы, и тем не менее Джилас со своими коллегами покидал Москву в оскорбленных чувствах. При этом он даже не сомневался в том, что, одобряя создание федерации с Болгарией, Сталин играл в свою игру, в результате которой собирался покончить сначала с Тито, а потом и со всем ЦК.

1 марта один из участников встречи в Москве Э. Кардель выступил на расширенном заседании югославского Политбюро и с несказанным возмущением поведал о грубости Сталина, с какой тот вмешивался в их внутренние и внешние дела. Политбюро поддержало своего члена, и Тито тут же выступил против уже подписанных соглашений о создании советско-югославских акционерных обществ, назвав их «позорными и неравноправными». Высказался он и против немедленного создания объединения с Болгарией, заметив при этом, что мы «не пешки в шахматной игре» и «должны ориентироваться на собственные силы».

Член Политбюро С. Жуйович тут же информировал советского посла о той острейшей критике, какой на совещании была подвергнута политика СССР. И больше всего, по его словам, Москву обвиняли в восстановлении самых худших русских традиций, в которых югославские лидеры увидели ярчайшее проявление «великодержавного шовинизма». Более того, теперь именно Советский Союз представлялся им основным препятствием к «развитию международной революции».

Молотов тепло поблагодарил Жуйовича за его «хорошее дело как для Советского Союза, так и для народа Югославии, разоблачая мнимых друзей Советского Союза из югославского ЦК». Ободренный такой мощной поддержкой Жуйович продолжил творить «добрые дела» и высказал предположения относительно договора Тито с «англо-американцами». Назвав Тито, Ранковича, Карделя и Джиласа «перерожденцами», он заверил Сталина, что Тито и его компания не решатся проявить откровенный антисоветизм перед всей партией. Ну а если это случится, то «отвергнет и его, и их». Это сообщение вряд ли обнадежило Сталина. Ему известно, как добиваются от партийцев согласия. Не вызывал у него особой симпатии и сам Жуйович, вся советская заряженность которого определялась отнюдь не его любовью к СССР и лично к нему, к Сталину, а в первую очередь ненавистью к Тито и стремлением с помощью Сталина занять его место.

Тем временем напряжение нарастало, и после того как югославское правительство прекратило информировать советских специалистов по экономическим вопросам, Сталин 18 марта 1948 года приказал отозвать из Югославии всех советских советников.

А еще через два дня США, Великобритания и Франция выступили за пересмотр мирного договора с Италией на основе передачи этой стране Свободной территории Триест. 21 марта югославский МИД сообщил СССР, что собирается направить ноту протеста в отношении этого предложения. Эту ноту Белград отправил уже на следующий день, не дожидаясь согласования с Москвой, снова нарушив таким образом договор о консультациях и проявив недопустимую, с точки зрения Сталина, самостоятельность в отношениях с Западом. Так Югославия превратилась во врага, а Тито — в главаря кучки бандитов, агента иностранных спецслужб и главную карикатуру в журнале «Крокодил».

Надо ли говорить, что практически во всех компартиях просоветски настроенных стран прошла кампания «выявления» тайных и явных сторонников «югославского главаря», закончившаяся арестами, тюрьмами и невинной кровью. Понятно, что под этим предлогом в «братских» партиях полным ходом шло сведение счетов между политическими противниками, и таким образом «разумная забота о безопасности Советской страны, делает вывод Ю.В. Емельянов в своей книге «Сталин: на вершине власти», перерождалась в необоснованные и жестокие репрессии против видных руководителей стран, ставших новыми союзниками СССР».

Впрочем, иначе и быть не могло. И если мы оглянемся лишь только на советский период истории России, то увидим, что практически любые начинания в ней начинались и заканчивались одним и тем же — репрессиями. Что лишний раз подчеркивает саму природу советской власти и ее непонимание и неумение строить и проводить другую политику...

Кто был, по большому счету, прав во всем том, что происходило вокруг Югославии? Да никто! И Сталин, и Тито были правы, но каждый по-своему. Сталин прежде всего думал о своей стране, и интересы Югославии были для него вторичными. С Тито все было наоборот. Один хотел властвовать, второй не имел никакого желания подчиняться. А все остальное было только следствием...

И не случайно тот же Хрущев объяснял разрыв СССР с Югославией и навешивание на Тито ярлыка главаря банды фашистов в первую очередь самодурством Сталина, его высокомерием и манией величия. Что и проявилось в его надменных словах, якобы сказанных им Хрущеву: «Стоит мне пошевелить пальцем, и Тито больше не будет!»

Приблизительно тем же самым объясняли все случившееся и сами югославы. Так, в своих «Разговорах со Сталиным» Джилас красной нитью проводил мысль о том, что вся «югославская» политика Сталина определялась ярко выраженной грубостью и нежеланием считаться с чужим мнением.