Жажда всевластия - Синицын Станислав - Страница 39

Главное, что к нам не лезут больше обычного с расспросами журналисты, не выдвигают исков и не обвиняют во всех смертных грехах. Сейчас основная наша работа — заставить эту программу работать в качестве домашнего интеллектуального животного, помощника, который умней руководителя. Это как пользоваться бешеным жеребцом в качестве попутного транспортного средства. Получается, хотя и с трудом.

В тот день мы делали очередной проект, снова собирали множество схем, плат и вентиляторов в единое целое, в который раз творили это маленькое чудо. Еще не кончился обеденный перерыв, как Бутов поймал меня на выходе из общей столовой.

— Павел Иванович, у нас получилось! — Его лицо будто море рябило от волнения.

— То есть?

— Пришел ответ от проверяющих. — Мы поднимались по лестнице. — Подтверждение от москвичей и мюнхенцев. У сорок седьмой модели хватает емкости, а если сбацаем пятидесятую, будет гарантия.

— Опять сплетня? — Неформальное общение живет даже в камерах смертников, наш же контроль для него почти не препятствие.

— Ну и что, вам почти наверняка объявят. — Он попытался добиться от меня обещания рассказать подробности, но у входа в отдел мы расходимся.

И мне объявили меньше чем через пять минут. Циркулярная почта выпадает из потока сведений яркой кляксой. Математики сказали «да», нейробиологи и психологи одобрительно пробурчали, узловики орали об этом так громко, что грозили пробить барабанные перепонки.

— Внимание отделу! — Такое известие стоит объявить всем и каждому, это победа. Экраны и сферы сотрудников осветились красным, а мой голос приобрел некоторое сходство с трубой архангела. — С этой секунды можете считать, что машины могут принять человеческую душу и поддерживать ее жизнь! Вы слышите?! Могут! Свою главную задачу мы выполнили. У нас получилось! Дело только за изъятием ее из наших черепов!

Затем я начал пересказывать малозначимые детали, которые так греют сердце каждого работника. Первыми достаточной мощности достигли за океаном, но когда они еще проводили свои проверки и перестраховывались — мы смогли склепать аналог. Меня самого захлестывало ощущение праздника, той пьянящей и бурной радости, которая наполняет человека от давно ожидаемого события. Это был результат и моего, личного вклада в Гонку. Моей работы по специальности, всех тех нервов, страхов, вдохновений и прозрений, которые посетили меня за это время.

Бутов и Памеженцева «стучатся» с той стороны экрана.

— Это надо отметить, узловики, зуб даю, уже начали разливать спирт по мензуркам.

— Отметим. Мы тоже именинники. — В голове прокручиваются варианты организации легкого праздника. Естественно, я не могу своей волей целиком отменить в отделе рабочий день. Зато в моем распоряжении целая груда послаблений", ограничений и тому подобных поблажек, которые в таких случаях можно применять в максимальном объеме. — Ольга Карловна, сделаем так: часика за полтора-два до окончания рабочего дня собираемся в нижней столовой. Пусть девочки озаботятся провиантом. Думаю, работа сегодня у нас уже не получится, но от изображения трудовой деятельности я вас освободить не могу. — Шутка не лучшего качества, но улыбки на их лицах появляются.

Главный не собирает оперативки по поводу успеха, понимает, что все будут отмечать у себя, безопасники и психологи сегодня тоже не будут излишне бдительны. Каждый из нас жуткий индивидуалист, даже самые лучшие семьянины, которые умудряются весь неистраченный на работе пыл души отдавать близким. Без этого нельзя вступить в Гонку. Но именно этот дикий эгоизм в достижении цели роднит нас крепче семейных уз — мечта одна на всех, и когда мы делаем очередной шаг в ее достижении, это не может быть радостью одного. Пусть у института есть великолепный шанс погрязнуть в распрях, стоит делу дойти до распределения мест в очереди, но сейчас, когда мы только создаем этот волшебный плод, — радуются все. Так даже в средние века феодал и крестьянин одинаково радовались всходам пшеницы: созидание нового приятно всем.

Звоню Наташе и после секундной задержки вижу ее лицо.

— У вас уже отмечают?

— Нет, ближе к вечеру. — Сейчас ее мысли далеко, наверное, сидит за пультом, и глаза цвета дымчатого топаза фиксируют мое лицо только как еще один объект рассуждений.

— Договоренность в силе?

— Да. — Она жестом показывает свое намерение закрыть окно сообщения, и я согласно моргаю.

Оставшееся время пролетает незаметно, рассматриваю очередную модель и пытаюсь понять ту стратегию, которой пользуется ИИ отдела в ее разработке.

Но вот мы уже собираемся в этом гулком зале с зеркальными стенами. Отдел, эти несколько десятков лиц, способности и таланты каждого из которых я могу вспомнить в мельчайших деталях, но имя может вылететь у меня из головы. Стол организован, алкоголь разлит по стаканам и рюмкам. Мне необходимо только дать первотолчок этой жажде праздника.

— Коллеги, а переходя с казенно-штампованного языка на нормальный, люди, друзья! Каждый из нас видел египетские пирамиды и наверняка думал — какую шикарную гробницу заготавливал себе Хеопс и как много народу полегло ради его заблуждений. Но сегодня настал тот день, когда наша работа, наше общее дело по творению собственных усыпальниц, которые понесут нас в вечность, увенчалось победой! Памяти машин достаточно, их быстродействие фантастично, дело только за бальзамировщиками. А потому выпьем за жизнь, что обрела сегодня новое воплощение! За вас! — Высоко поднимаю бокал и чокаюсь с ребятами.

— За жизнь! За нас! За славу! — Звон хрусталя оттеняет крики, и мы опрокидываем первую. Небольшое шевеление челюстями и истребление закуски. Я хлопаю в ладоши, и звучит Моцарт, зеркала обретают глубину и начинают пульсировать яркими вспышками. Потом встает Бутов, и его глубокий голос на время заглушает мелодию.

— За удачу в работе! — И мы принимаем вторую. Я, впрочем, почти не пью, даже с автопилотом в машине есть ограничения по спирту в крови. Моцарт сменяется Бахом, потом Чайковским и Калинниковым.

Памеженцева говорит долго, приводит сравнения и аллегории, чуть ли не рассказывает сказку. Но даже ее длинная мораль кончается опрокидыванием третьей. Музыка становится более легкой, пробивается что-то современное. Гул за столом теряет синхронность, мы разбиваемся на тесные компании по три-четыре человека, начинаем травить анекдоты и вспоминать прошлые удачи.

— А как Зубченко молотком забивал вентиляторы?! — хохочет в дальнем углу девочка из планового.

— Работали ведь! К тому же я не нанюхался азота. — Тот смущенно отмахивается стаканом и пытается сам вспомнить историю позабористей.

Мы расслабляемся и смеемся, в ту минуту мы готовы простить друг другу прошлые подлости и увертки — ведь сейчас мы безобидны. Пирушка движется по своим извечным законам: начинаются танцы, потом парень из корпусного бюро пытается толкнуть речь, но остальные стаскивают его со стула, на который он взгромоздился, все опять устаканивается. Волны смеха, особо удачных историй и свежих острот перекатываются по головам.

Но мне пора, я должен покинуть этот праздник души, да и если вдуматься — в таких исчезновениях среди бала есть своя прелесть. Ты не ждешь угасания вечера, когда люди будут заливать в себя последние капли, спешно дожевывать бутерброды и подчищать тарелки, не ощущаешь распада той празднично-веселой атмосферы, из которой и состоит отдых. Всё это будет позднее, и твой уход — как вырезание сердца из арбуза: мякоть без семечек. Так историки не любят вспоминать закат и угасание великих империй, это всегда нагоняет дикую тоску, и потому время расцвета, славы, могущества любого государство исследовано много лучше темных провалов. Передаю командование балом Памеженцевой, отмечаюсь у следящих систем и растворяюсь в багровых вспышках, пляшущих на зеркальных стенах.

У лифтов, перед самым шлюзом, встречаю Наташу.

— И как у вас «принимают», с размахом?

— Ай, какой размах, траур один. — Она раздраженно машет рукой. — Это вы с узловиками именинники, нам и получаса посидеть не дали. Новый стандарт держат только последние версии. — Мы расходимся по своим ячейкам.