Крушение - Соколов Василий Дмитриевич - Страница 83

— Подбросить не резон, — отвечал усталым голосом речник в форменной фуражке с поломанным козырьком.

Катер, буравя воду, отвалил от берега.

Дыбились белым фонтаном взрывы по реке, но Шмелев вида не подавал, терпеливо перенося и это испытание.

Над головой с тяжелым, захлебывающимся в сыром воздухе визгом пролетел самолет. Появившись низко, со стороны города, он обстрелял из пулемета прежде, чем катер успел отвернуть и прижаться к острову, под тень ветел. Опомнились, когда уже самолет взмыл кверху.

Весь остаток пути вплоть до берега — кипящая от взрывов вода, и Шмелев ругал себя и злился, что не умел по–настоящему плавать. Ткнувшись в берег, под высохшую ольху, кунающую в воде корни, катерщик заглушил мотор и обернулся, скаля зубы:

— Родились в сорочке! Ни одна пуля не задела.

— Мы же крепкой закваски.

— Фактически так. Дивлюсь! — ответил катерщик и, поглядев из–под ладони на тот берег, сказал, что его ждут, заломил козырек и, отвалясь от берега, повел катер напрямую по пенящейся воде.

Шмелев проводил его долгим взглядом. Потом, взбираясь по берегу, низкому и долгому, он путался ногами в колючих прутьях ежевики, на ходу срывал черные бугристые ягоды, ел, ощущая во рту приятную кислинку. На верхнем суку одного дерева, рядом с гнездом из прутьев, редких, просматриваемых насквозь, угрюмо ворковала горлица. Стаились, колготились на кустах скворцы, готовящиеся к отлету. «Тут и войной не пахнет», — подивился Шмелев, и это ощущение, не привычное для человека, только что вышедшего из пекла боя, не покидало его ни на минуту, пока он шел вдоль приречного кустарника, потом по оврагу к штабу фронта.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Крупные штабы, те, что напрямую не руководили батальонами и полками, но держали их во власти письменных приказов, те, что были удалены от передовых позиций и не испытывали гнетущего наземного обстрела, — эти штабы жили своей, строго размеренной, заданной жизнью. Умы и сердца работников этих штабов были поглощены сражениями большого масштаба…

Работа в них начиналась обычно с полдня, и эта безустанная, колготная, въедливая, изнуряющая, во всех случаях исполненная величайшего терпения работа напролет тянулась всю ночь, лишь рассвет валил с ног шалеющих от усталости людей, и они, оглохшие от напряжения, засыпали.

Крепкий сон возвращал силы и ясное мышление.

Время было обеденное, и, глянув на часы, Шмелев удивился, что так долго добирался. «Поносить будет и за опоздание», — заволновался Николай Григорьевич. У входа в блиндаж командующего он поправил ремни, стряхнул с фуражки пыль, начал вытирать лицо, платок 348 сразу стал пепельно–рыжим от грязи, пожалел, что на реке умыться забыл в спешке. Постояв с минуту и сделав глубркий вдох, Николай Григорьевич дернул на себя обитую жестью дверь и шагнул в блиндаж. Тесная, полутемная прихожая встретила его напряженным и скучным молчанием: за столом на локтях спавший адъютант приподнял голову, но не встал, лишь посмотрел на него, зевая в ладонь. Шмелев сказал, чтобы доложил командующему о его прибытии.

Адъютант как сидел в рыхло–заспанной позе, так и не сдвинулся с места.

Шмелев повторил более настойчиво, что прибыл по срочному вызову и хочет пройти к командующему.

— Хозяин завтракает, — ответил сухим тоном адъютант. — Посторонитесь или присядьте, чтоб не мешать.

Шмелев сделал шаг в сторону — в дверь проходил шеф–повар с широким подносом, на котором пламенели крупные и рассыпчатые помидоры, два камышинских арбуза (один соленый, специально по заказу Хрущева, который тоже иногда приходил завтракать к командующему).

После завтрака командующий принимал работников штаба.

Утомительно долго тянулось время за плотно закрытой дверью. Шмелева одолевало нетерпение, он ерзал на стуле. Наконец вывалились оттуда скопом, едва не сбивая друг друга с ног: полковник с измятыми картами под мышкой, авиатор — в расстегнутом кожаном реглане, ремень болтался у него сзади, как плеть, которой точно бы отхлестан был.

Шмелев нехотя встал, догадываясь, что настал и его черед.

— Чего же вы медлите? Командующий ждет, — проговорил адъютант, кивнув на приоткрытую дверь, и Шмелев шагнул. На пороге задержался, невольно охваченный оторопью.

Командующий сидел за столом; глаза его были закрыты, он потирал лоб пухлой ладонью. Сдерживая неизбежное в таком разе волнение, Шмелев представился.

— Кто вас вызывал? — спросил командующий, уставясь на него глубоко сидящими глазами, кажущимися на широком крестьянском лице маленькими и очень добрыми.

— Телеграмму имею на руках, явился лично по вашему вызову.

— Вот неразбериха. — Командующий, приговаривая, встал, выглянул за дверь в приемную. — Кто и зачем позвал ко мне полковника? — спросил он.

— На столе у вас лежит рапорт генерала Ломова, — отчеканил адъютант, — Я позвал.

— А-а, — протянул командующий и, вспомнив, вернулся, сел за короткий обрубок–стол. Перечитал рапорт, вновь начал читать, хмурясь и шевеля губами.

— Перед лицом опасности побоялись? — начал говорить командующий.

— Товарищ командующий, я предпринял ночной бой… — хотел было возразить Шмелев.

— Ночной бой, ночной бой… Какой ночной бой? От вас требуется оттягивать немецкие войска от Сталинграда, прийти на помощь Чуйкову и Шумилову… В результате ваших атак на севере немцы ничего не оттянули от города. Бесплодные…

— Они потому и бесплодные, — подхватил Шмелев, — что ведутся в лобовую. И какая же это помощь? Кровоспускание… Ведь от количества положенных нами своих войск северо–западнее Сталинграда судьба города не облегчится. Нужна помощь более реальная…

— Кто же мешает? — возбуждаясь, спросил командующий.

— Вам виднее, товарищ командующий. Спросите, кстати, Ломова, он намеревался даже вообще отстранить меня, — сознался Шмелев, покусал губы от волнения, продолжал: — Скажу вам только одно: можно отстранять, судить командиров, а толку все равно не будет до тех пор, пока мы повсеместно, по всему фронту не перейдем на ночные действия… И до войны этому учили, что ночь — союзница. Знаете, как бы застонали немцы, если одною ночью пожаловать к ним отовсюду. Нечем было бы и дыры латать…

В дверь осторожно просунул голову адъютант.

— Родимцев на проводе, — сказал он.

Командующий, облокотись и держа в руке трубку, прижался к ней ухом, слушал.

— Ты мне брось жаловаться, — перебил командующий голос в трубке. — Душа вон, а стой!.. Обозначь свои фланги… Фланги, говорю, где у тебя?.. Как? Воюешь по этажам, снизу вверх и сверху вниз?.. — Командующий сосредоточенно подумал, потом повесил трубку и сказал Шмелеву: — С ума посходили мои командиры дивизий, как и с вами вот случилось… У меня уйма дел. Группа Горохова, отрезанная от армии, дерется, и нужно как–то снабжать ее боеприпасами. Уже четыре раза из рук в руки переходит вокзал, а надо держать… Раненые скопились в городе… Резервы переправлять через Волгу… Двумя фронтами теперь командую. Двумя-я… А вы… Ломов вот… И вы не бережете время своего командующего… Можете уходить! — И, поднявшись, зашагал к висевшей на стене карте.

Шмелев постоял в недоумении, потом вышел из кабинета. И когда поднялся наверх по обитым, перекошенным ступенькам и увидел белое небо, то вдруг неожиданно для самого себя улыбнулся. Ему захотелось есть. И он спросил у повстречавшегося лейтенанта, где столовая военторга.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Демин шел и удрученно думал. Уже сколько дней идет сражение, а ничего толком не получается: войска топчутся на месте, ни на шаг не продвинулись, хотя отдаваемые чуть ли не каждодневно приказы командующего о наступлении сулили крупные успехи. Но то, что предстало глазам Демина, не укладывалось в стройную, логически завершенную мысль, после чего можно было твердо сказать: «Да, это опыт, и на нем можно учить воевать».

Но опыт опыту рознь. Есть опыт побед и есть опыт поражений. Полковник Демин, имевший задание генштаба написать историю боев для секретного сборника и прикомандированный к штабу Сталинградского фронта, одинаково беспристрастно относился ко всем происходящим событиям и явлениям. Гражданская совесть не оставляла его равнодушным, наши бесконечные неудачи и ошибки во время отхода раздражали и, однако, он вынужденно изучал и мысленно просеивал, отделяя, подобно крестьянину зерно от мякины, все, что попадало в поле зрения. Илья Данилович Демин считал, что и опыт побед, и опыт поражений нужно собирать терпеливо и беспощадно строго: первый — чтобы повторять, второй — чтобы не допускать. Он уже задался целью в создании истории по крайней мере тех глав, которые ему надлежало написать сейчас, высказать полную правду, ничего не скрывая и не утаивая, потому, что по его убеждению, нет ничего вреднее и опаснее в ней, как идеализация фактов, событий, явлений, как затушевывание сложных и порой трагических противоречий жизни и борьбы, как восхваление и навешивание лавровых венков на шею тех полководцев, кто этого вовсе не заслуживает.