Запретный рай - Бекитт Лора - Страница 45

— Как прошла поездка?

Капитан слегка напрягся.

— Хорошо. А что здесь? Начальник гарнизона сказал, что они не смогли поймать Атеа?

— Насколько я знаю, нет. Я посоветовал ему бежать на Фиджи или другие британские острова.

Тайль покачал головой.

— Не ближний свет!

— Что верно, то верно. Если только ему удалось пробраться на какое-то судно. Но по дороге его могли пленить, убить, выбросить за борт.

— Не понимаю, почему Моана ему помогала! — в сердцах произнес Тайль. — Еще и назвала его своим братом!

— Я не вижу в этом ничего удивительного. Они происходят, выражаясь по-нашему, из одинакового сословия, стоят на одной ступени. Захотели породниться — и породнились. В Полинезии очень сильны традиции усыновления, как и побратимства. Кровное родство не играет такой роли, как у нас. Скажем, здешний ребенок никогда не останется сиротой. Семьи, в которых без того пять-шесть детей, еще будут спорить, кому его взять!

— Прорва еды, деньги не имеют значения, — усмехнулся Тайль.

— Это можно объяснить и чем-то другим: человеколюбием, бескорыстием, — заметил священник. Потом спросил: — Вы знаете мою служанку Сесилию?

— Ее знают все, кто имел честь побывать в вашем доме.

— А ее историю?

Морис насторожился.

— История мне неизвестна.

— Я расскажу ее вам. На Маркизских островах много красивых женщин, европейцы воспевают их податливость и пылкость. Возвратившись во временный дом, вы можете обнаружить на своем ложе молодую прелестную девушку. Вы не сумеете с ней поговорить, обменяться чувствами и мыслями, даже если владеете языком полинезийцев. Она станет варить для вас еду, родит от вас детей, и все же останется для вас чужой. Это данность. И это порог, который не стоит переступать. Сесилия — дитя этой культуры. Она же — жертва европейских нравов. Когда-то, сняв с себя набедренную повязку из тапы, она приплыла на французский корабль, как это делали другие девушки. Чтобы получить грошовые бусы, дешевые ткани и… свою порцию любви. Увы, полинезийская мораль не отрицает добрачные связи, так же как ни один туземец не возьмет женщину силой, но… Подвыпившим морякам захотелось устроить оргию. Их развлечение было жестоким. Тогда я только-только приехал на Нуку-Хива. Я подобрал Сесилию на берегу. Мне удалось внушить ей веру в истинного Бога, а также дать понять, что как мужчина я не представляю для нее никакой опасности. С тех пор она служит мне, равно как всем несчастным, заблудшим. И Господу.

— Над ней надругались? — догадался капитан и вдруг вскочил с искаженным от страха и гнева лицом. — Вы хотите сказать, что над Моаной — тоже?!

— Да. К сожалению. Ее оставили недалеко от моего дома, потому я ее и нашел. После передал в руки Сесилии. У Моаны обнаружилось сильное кровотечение, из чего я смог заключить, что она была беременна.

Неожиданно небо и земля почернели, а сердце превратилось в горячий окровавленный комок. Морис закрыл лицо руками и долгое время не двигался. Священник терпеливо ждал, пока он справится с собой.

— Это был мой ребенок, — глухо произнес Тайль. — Никогда не прощу себе того, что уехал. Она… говорила обо мне?

— Нет, ни слова, — признался отец Гюильмар и добавил: — Если вы решите уйти, капитан, я не стану вас осуждать. Я помогу Моане добраться до родного острова или, если она не пожелает возвращаться к отцу, оставлю у себя.

— Я хочу ее увидеть.

Отец Гюильмар молча провел Мориса в тот самый чулан, где некогда прятались Моана и Атеа. Девушка лежала на своих роскошных волосах, словно на черном шелковом покрывале. Да, ее волосы были столь же прекрасны, как прежде, но лицо осунулось, изменилось, и тело похудело. Она казалась и не живой, и не мертвой: дышала, но при этом не двигалась и смотрела в пустоту.

— Моана? — осторожно произнес Морис, не смея дотронуться до нее.

Она не ответила, и тогда он спросил отца Гюильмара:

— Что мне делать? Из нее словно вытрясли душу!

— Она очнется, — мягко промолвил священник и заметил: — Сейчас вы должны подумать, что делать вам.

Внезапно сорвавшись с места, Тайль выбежал за дверь. Он не желал оставаться в этом раю, который вовсе не был раем, как знал, что не сумеет покарать обидчиков Моаны, что Менкье лишь посмеется над ним!

Морису казалось, будто острые лучи безжалостного полинезийского солнца режут его кожу, пронзают глаза, отчего из них струятся слезы.

Предательские мысли рождались и жили сами по себе, они словно метались и бились в черепной коробке. Он не захочет и не сможет жить с Моаной ни на Нуку-Хива, ни на Хива-Оа.

«Была твоя, а стала общая», — скажут другие мужчины. Многие завидовали ему. И они сумели ему отомстить. Ему и Моане, неприступной и гордой Моане, его вахине.

Решение пришло сразу, в один миг, и Морис не позволил себе задуматься над тем, насколько оно разумное и верное. Главное, что оно шло от сердца.

Он ворвался в кабинет Менкье, когда поблизости не было охраны, и сразу заметил, что начальник гарнизона испугался.

— Вы что-то забыли, капитан?

— Да. Забыл сказать, что подаю в отставку и возвращаюсь во Францию.

Менкье выглядел ошеломленным.

— И какова причина?

— Моя жена тяжело больна и нуждается в перемене обстановки и климата.

— Насколько мне известно, вы неженаты.

— Хорошо, пока еще не жена, а невеста. Впрочем я постараюсь жениться на ней как можно скорее, — сказал Морис и, собравшись с духом, пояснил: — Я говорю про Моану, полинезийскую девушку, чья гордость была растоптана по вашему приказу!

— Позвольте, я ничего не приказывал! — возразил Менкье, хотя по его глазам было видно, что он все знает. — Я не могу сутками следить за тем, чем занимаются солдаты. — И видя, что Тайль не предпринимает никаких действий, а только смотрит на него, примирительно произнес: — Не порите горячку, капитан. Вы назначены на Хива-Оа, возвращайтесь туда. Что касается гордости вашей девушки, вы рассуждаете, как европеец, склонный искать романтику в отношениях полов. В Полинезии женщины принадлежат всем и каждому; они считают противным природе, если встреча с мужчиной не заканчивается близостью.

Капитан сжал кулаки. Тем не менее он был намерен держать себя в руках. Ничто, кроме этого жеста, не выдало того, какая борьба шла в его душе.

— Моана — дочь вождя, она не принадлежит всем и каждому! И я не намерен возвращаться на Хива-Оа. Это остров Атеа. Надеюсь, вопреки вашим ожиданиям, вы еще услышите об этом человеке. Кроме того, я жалею, что вместе с Буавеном он не убил также и вас, и губернатора Питоле! Клянусь, вы этого заслуживаете!

Начальник гарнизона побагровел.

— За такие речи я немедленно отправлю приказ о вашей отставке на материк!

— Я не стану дожидаться, пока его подпишут! Я отплываю первым же судном.

— Хотите прослыть дезертиром?

— Нет, если вы не хотите прослыть самоуправцем и казнокрадом!

Сказав это, Морис повернулся и вышел за дверь. Он знал, что ему в спину несутся возмущенные проклятия, как подозревал, что, несмотря ни на что, сумеет покинуть остров безнаказанным. В его поясе был запрятан и другой жемчуг, тот, который ему посчастливилось найти в покинутой и полуразрушенной крепости в одной из хижин. Прозрачные, крупные, круглые жемчужины напоминали чьи-то застывшие слезы. Они лежали на полу, под циновкой. Тайль решил, что имеет полное право утаить от командования эту находку.

Вернувшись в дом священника, Морис вновь попросил позволения увидеть Моану. Она лежала в той же позе, только теперь ее лицо прикрывали волосы.

— Моана, — начал капитан, не зная, слышит ли она его; — я прошу тебя стать моей женой. Мы заключим христианский брак, и я увезу тебя в свою страну. Я хочу, чтобы ты узнала мой мир. Клянусь, я не прикоснусь к тебе даже пальцем, если ты не захочешь. Я постараюсь загладить чужую вину, попытаюсь сделать тебя счастливой. — Потом повернулся к отцу Гюильмару: — Вы мне поможете? Уговорите Моану венчаться со мной?

Отец Гюильмар кивнул, ибо видел в глазах капитана выражение, присущее благородному человеку и истинно любящему мужчине.