Море Дирака - Емцев Михаил Тихонович - Страница 15

Эта группа, обосновавшаяся в сером доме на Дельбрюкштрассе в Берлине, снабжала гестаповскую агентуру подложными документами. У Крюгера был целый музей с образцами всевозможных документов из всех стран мира: от красноармейской книжки до свидетельства о благонадежности, выданного полицией Токио.

Первые опыты по изготовлению фальшивых денег были предприняты еще в 1940 году под кодовым наименованием «Операция Андреас». Сначала изготовили образцы английских фунтов стерлингов. Их легче, чем любую другую валюту, удавалось обменивать на настоящие в английских владениях или нейтральных странах. Хождение же фунт имел во всех частях света.

Все же понадобилось около трех лет, прежде чем эсэсовцы наловчились печатать почти неотличимые от подлинников банкноты достоинством в пять, десять, двадцать и пятьдесят фунтов стерлингов. Лишь после этого они смогли приступить к изготовлению пятисот- и тысячефунтовых купюр.

Над этим в поте лица трудился целый научно-исследовательский институт. Прежде всего требовалось подобрать бумагу, которая точно соответствовала бы оригиналу по фактуре. Клише и печать не должны были отличаться от него ни рисунком, ни цветом. Ничтожный штрих, малейшая разница в оттенках могли загубить всю операцию. Наконец, нацистам нужно было, чтобы номера серий хотя и заранее рассчитанные, максимально соответствовали подлинным. Приходилось учитывать все: подписи ответственных лиц казначейства и даты выпуска денег. Фальшивые деньги необходимо было немедленно сбывать или обменивать на настоящие. Для этого требовалась широко разветвленная и тщательно законспирированная шпионская сеть, охватывающая почти все государства мира. Все здесь было поставлено на широкую ногу. Ведь производство фальшивых денег было очень важным звеном в преступной цепи тотальной войны.

К лету 1943 года ведомство Крюгера уже ежемесячно выдавало пачки с сотнями тысяч поддельных фунтов стерлингов. В этом и заключалась секретная «операция Бернхард», названная так по имени Крюгера.

Фабрика штурмбаннфюрера-уголовника находилась в концентрационном лагере Заксенхаузен. Два огромных барака — N_18 и N_19 — оборудовали самыми новейшими машинами. Бараки окружили несколькими ярусами колючей проволоки, которая постоянно находилась под током. Вооруженной до зубов охране было приказано стрелять во всякого, кто только приблизится к проволоке. Даже заместитель коменданта концлагеря не знал, что творится в бараках N_18 и N_19.

А в бараках день и ночь трудились сто тридцать хефтлинков. Они проделывали все операции по изготовлению денег: от производства бумаги до печатания. Специальные бригады занимались только тем, что загрязняли новенькие кредитки, придавая им вид денег, побывавших в обращении. В больших вращающихся барабанах перемешивались банкноты разных серий, после чего их заклеивали в пачки. Теперь они ничем не отличались от тех, которые хранились в сейфах, английских банков.

Как только кто-нибудь из заключенных заболевал, его немедленно отправляли в отдельную газовую камеру. Бараки N_18 и N_19 мог покинуть только пепел тех, кто печатал фальшивые деньги.

Меня доставили в барак N_19. С моноклем в глазу, при свете яркой настольной лампы я должен был сличать только что отпечатанные образцы с оригиналами.

— Как только твое зрение ослабеет — отправишься в крематорий, предупредил меня начальник барака — эсэсовец. — Но не вздумай беречь глаза. Упустишь темп — в крематорий. Вообще все вы рано или поздно попадете в крематорий. Но ты можешь несколько отсрочить этот неприятный момент. Понял?

— Так точно, господин обершарфюрер! Крематорий рано или поздно ожидает всех. Люди смертны.

— Пофилософствуй еще — и попадешь туда вне очереди.

Я был единственным из заключенных барака N_19, который не попал в крематорий. Искренне надеюсь, что я пережил и обершарфюрера.

Однажды в наш блок приехал колоссального роста гауптштурмфюрер. Через несколько минут меня вызвали в комнату начальника барака. Там был только один гауптштурмфюрер. Он вежливо поздоровался со мной и пригласил сесть.

— Вам знаком этот документ? — спросил он, протягивая мне удостоверение, отобранное у меня при аресте.

— Так точно, господин гауптштурмфюрер!

— На допросе вы дали показания, что сами изготовили это?

— Так точно, господин…

Он оборвал меня досадливым жестом:

— Отбросим ненужные формальности. Нам, интеллигентным людям, они только мешают… Ведь вы же журналист, господин Карстнер?

— Бывший журналист, господин гауптштурмфюрер.

— Это не имеет значения. Я читал ваши блестящие статьи, и они доставили мне истинное наслаждение, невзирая на то, что я, естественно, не разделял ваших взглядов. Поверьте, что я охотно помогу вам вновь занять достойное место… Но помогите мне сначала, камрад, я обращаюсь к вам, как к офицеру запаса рейхсвера, — помогите мне разрешить один вопрос. Дело вот в чем, он достал несколько чистых бланков и протянул их мне. — Взгляните на эти бланки. Не правда ли, они очень похожи друг на друга?

Бланки действительно были очень похожи.

— Чему же удивляться, господин гауптштурмфюрер, — бланки отпечатаны на одинаковой бумаге, с одного клише.

— Присмотритесь внимательней. Вооружитесь атрибутами вашей новой профессии и присмотритесь внимательней. — Он протянул мне монокль. — Не кажется ли вам странным, что вот эта царапина, оставленная, очевидно, ногтем, повторяется на всех восьми экземплярах? Это отнюдь не общий типографский дефект. Обратите внимание также на это сальное пятнышко — вы найдете его в левом углу на любом бланке. В лупу также отлично видна и эта крохотная складка… В чем тут дело, господин Карстнер?

— Я не разбираюсь в этих делах, господин гауптштурмфюрер.

— Ваша скромность похвальна, дорогой Карстнер, но не совсем уместна. Вы же показали себя прекрасным контролером печатаемой здесь… продукции. О вас отзываются очень хорошо. Но если вы так уж принижаете себя из ложной скромности, очевидно полагая, что это не ваша область, то уж такие образцы, несомненно, относятся к вашей компетенции. — Он достал из бумажника и протянул мне несколько пятифунтовых банкнотов, точь-в-точь похожих на те, что я получил от человека с седыми висками. Серия и номер на них были такими же (я почему-то запомнил: ОР N_183765).

— Что вы скажете об этом, Карстнер?

— Отлично сделанные копии, господин гауптштурмфюрер. Это единственное, что я могу сказать!

— Единственное? Право, Карстнер, вы щепетильны, как девушка! Неужели вы опасаетесь каких-то враждебных мер с нашей стороны только за то, что участвовали в нелегальном производстве этих пятифунтовок? Стыдитесь, Карстнер. Вы же видели наш размах. Наоборот, мы рады будем заполучить такого отличного специалиста.

— Вы ошибаетесь, господин гауптштурмфюрер. Я не участвую в изготовлении купюр. Я только сижу на контроле. Да мы и не печатаем пятифунтовые. Девятнадцатый барак выпускает банкноты минимальным достоинством в сто фунтов.

— Вы или не поняли меня, Карстнер, или по-прежнему не верите в мое доброе к вам расположение. Я призываю вас к сотрудничеству… Вам нечего бояться меня! Тем более, я о вас уже все знаю. Дело идет о тех пятифунтовых банкнотах, которые были найдены в вашем бумажнике. Вы, кажется, забыли его в вокзальной биерштубе?..

Он посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом.

Конечно, они вернулись тогда в пивную и обыскали ее.

А может, кельнер сам принес бумажник в гестапо. Скоро ли он примется за меня по-настоящему…

— Подумайте, подумайте, Карстнер. Я вас нисколько не тороплю.

— У меня не было никакого бумажника с фунтами.

— Фу, Карстнер! Это уже дешевый прием. Будем уважать друг друга. Вы, конечно, можете принимать все это за провокацию. Тем более что у вас в бумажнике было четырнадцать таких штучек, а я вам дал только семь. Пусть вас это не смущает. У меня есть еще целая пачка, — он бросил на стол перевязанную стопку таких же пятифунтовок. — Вы должны доверять мне. Я же не утверждаю, что в вашем бумажнике была вся эта пачка, когда там было только четырнадцать банкнотов. Так ведь, Карстнер? Но номер здесь один и тот же. Меня интересует это. И только это. Вы будете со мной сотрудничать? — неожиданно выкрикнул он.