Море Дирака - Емцев Михаил Тихонович - Страница 44

Иван Фомич с интересом посмотрел на юношу. Голубые глаза Мильча выражали веру, надежду и любовь. Пафнюков колебался. Конечно, неприятно сесть в лужу, если тебя уличат в незнании чего-то. Впрочем, выкрутиться всегда можно.

— Я зайду к тебе… Когда? — быстро сказал Пафнюков.

— После работы, когда все уйдут. Может, Епашкина будет, но она не в счет. Она живет в четвертом измерении.

Иван Фомич подозрительно взглянул на Мильчевского, его чуть-чуть покоробил развязный тон последней фразы. Но… он торжественно пожал руку Роберту и удалился.

Мысли Мильча в этот вечер напоминали плотный поток людей в часы «пик» на станции метро «Киевская».

Это будет гибель богов. Я устрою прощальный фейерверк, если меня коснется спичка правосудия… Что сегодня интересного выдаст Черный ящик? Вся информация о товарище профессоре Иване Фомиче, собранная по слухам и свидетельствам очевидцев, обработана и передана Робертом Мильчевским, безвестным героем подполья… Однако Ваня задерживается… Ванюша, не томи, явись! Здесь для тебя капканчик готов, приманочка ждет…

А Подольский меня избегает… Ничего, инкубационный период даже цыплятам необходим, а человеку без него просто смерть. К подлости привыкать надо. Даже к той, которую совершаешь во имя спасения человечества.

Поправляя шнур, по которому поступало питание к Черному ящику, Мильч напевал:

Чтобы тело и душа

Были молоды, были молоды,

Ты напрасно не учи,

Не мучь голову, не мучь голову!

Дверь распахнулась, в комнате появился улыбчивый профессор. Он скептически и подозрительно оглядел помещение. Иван Фомич уже жалел, что согласился прийти. Ну что интересного может быть у лаборанта, к тому же известного своим легкомыслием и бесшабашностью? Ведь уже совсем было решил не ходить, да в последнюю минуту раздумал. Показалось, что этого Мильчевского можно использовать для кое-каких целей. То, что он работает в лаборатории Доркина, только облегчало решение задачи.

— Вас приветствуют русалки и наяды, — фамильярно сказал Роберт и, обняв Ивана Фомича за талию, повел в закуток, где стоял Черный ящик. — Смотрите!

— Ну? Этот шкаф, что ли, смотреть?

— Таковы дефекты человеческого зрения. Мы всегда видим относительную истину, а всем сердцем любим абсолютную.

— У меня мало времени, Роберт. Что вы хотели мне показать?

— Сейчас, одну секундочку.

Сейчас, сейчас! Все вы на один лад, сначала и глядеть не хотите, а затем вас клещами не оттащишь. Глупенькие, меленькие людишки с коротенькими мыслями. Только Мильч над вами как скала, как глыба. Но это невидимая скала. Невидимый царь. Невидимый, как и положено, бог.

Он распахнул дверцу, и сноп света ударил в лицо Ивана Фомича. Тот побледнел и отшатнулся.

— Что это?

— Не волнуйтесь. Техника безопасности здесь на уровне. Просто машина с вами знакомится. Она хочет знать, с кем имеет дело. Достаточно вам сунуть ручку, не авторучку, а свою собственную ручку, а можно и обе, как машина начнет работать. Она вам сейчас поможет.

— Поможет? В чем? Что за чушь вы несете, Роберт? — воскликнул Иван Фомич, боязливо поглядывая на овал, куда ему предлагали сунуть руку.

— Во всем: в жизни, в планах на будущее, в реализации затаенной мечты. Есть ли у вас затаенная мечта, Иван Фомич?

— Вы порете ерунду, Мильчевский, — резко сказал профессор. — Я рассматриваю все это как глупую мистификацию. Не ожидал от вас подобного поступка. Придется мне обо всем этом проинформировать ваше начальство.

Он повернулся и пошел к выходу. У дверей его настиг взволнованный возглас Мильчевского:

— Смотрите! Смотрите! Началось…

Иван Фомич сердито захлопнул за собой дверь. Болван, мальчишка! Вмонтировал телевизионный экран в старый шкаф и решил его разыграть! А тон-то какой, сопляк, усвоил! Словно они друзья по школе…

Чтобы выйти из лаборатории, нужно пройти большую комнату, где обычно сидели сотрудники Доркина. Сейчас здесь никого не было. Иван Фомич быстро шагал мимо пустых столов.

Он очень четко знал, когда можно позволить себе быть смешным. На собраниях, на банкетах в присутствии большого начальства можно разрешить слегка подтрунить над собой. Слегка. Совсем немножко. Но чтоб какой-то лаборантишка разнес по всему институту историю, как он купил профессора на старый телевизор, выдав его за сверхоригинальное счетное устройство… Погоди ж ты! Я до тебя доберусь!

Сзади, прямо за спиной Ивана Фомича раздался звук. Совсем слабый звук, что-то вроде легкого скрипа или щелчка. Иван Фомич оглянулся. Дверь в комнату, где находился Мильчевский, стала потихоньку приоткрываться. Профессор еще подумал, что сейчас Роберт выскочит и начнет умолять его не сердиться. Дескать, он пошутил, понял свою ошибку, раскаивается и больше не будет. Иван Фомич даже сдвинул брови.

Ему уже надоело ждать, когда, наконец, откроется дверь и появится заплаканный Роберт.

Она открывалась как-то слишком медленно. Она ползла и ползла, поскрипывала и повизгивала, словно две какие-то силы одновременно толкали ее в разные стороны.

В этом было что-то странное, и Пафнюков испугался. Он хотел было уйти, но уже не мог. Движение двери гипнотизировало его, ноги не повиновались. Световая щель росла с утомительной, угрожающей медленностью. Дверь была тяжелой, отлитой из свинца, и кто-то никак не мог повернуть ее ржавые шарниры.

Кто-то хотел войти в комнату. Сейчас он войдет в комнату. Сейчас. Вот, вот…

От ужаса Иван Фомич перестал дышать.

Дверь рванули, и в комнату вошел человек.

Иван Фомич сразу узнал его. Старомодный пиджак с ровными прямыми плечами и зауженной талией. Широкие книзу брюки, мятый, кое-как повязанный галстук, орден Трудового Красного Знамени в петлице. Костюм, старый, хорошо знакомый костюм покроя тридцатых годов.

Человек шел на Ивана Фомича, и тот стал медленно-медленно пятиться. Он все отступал и отступал. Он видел шевелящиеся губы, страшный рот, который говорил правду, только правду, всегда одну правду… И сейчас этот рот приоткрывался, чтобы произнести то единственное ужасное слово, которого Иван Фомич боялся превыше всего на свете.

— Провокатор!

Иван Фомич закричал. Ему казалось, что он кричит мощно, как пробуждающийся вулкан, который поднимает на рассвете сонных людей и гонит их в неизвестность. Но в действительности был лишь жалкий, хриплый писк, всхлип раздавленной мыши…

— Каждому — свое, — задумчиво сказал Мильч, поливая голову Пафнюкова водой из большого химического стакана. — У Черного ящика намечается индивидуальный подход.

— Ты видел? — тревожно спросил очнувшийся Иван Фомич. Он был бледен, его тошнило.

Мильч пожал плечами.

— От этого не скроешься.

— Значит, так… — профессор потер лоб и робко сказал: — Извини меня. Я, брат…

Мильч снова пожал плечами.

— Что это такое? — спросил Иван Фомич.

— Вот по этому вопросу я как раз и обратился к вам за консультацией.

— Извини меня.

Мильч пожал плечами.

Из письма Алексея Александровича:

«…борьба есть борьба. Кто-то падает, а другие идут вперед. Самое смешное, дружище, что я лучше чувствую себя именно в процессе борьбы. Прямо сам себе удивляюсь — здоровею, да и только!

Может быть, существует такой наркотик, который вызывает опьянение битвой. Специального строения вещество, действующее на нервную систему. Вот посмотришь, в конце концов химики его выделят, а затем и синтезируют. Вещество так и будет называться — победин. Выпил — и сразу же возникает ощущение, будто всех врагов сокрушил.

Я все же пробил разрешение на постановку ортовского эксперимента в космосе! Ох, и трудно было!.. Но теперь все позади. И сижу я в своем кабинете довольный и молодой… и добрый. И мне все и все вокруг нравится, и бумажки я подписываю не читая. А Вальке Урманцеву пока еще ничего не говорил. Думаю сообщить завтра.

Говорят, человеку мало надо. Ох, неправда это! Человеку нужно очень много, и еще столько, и еще полстолько, как в той детской сказочке. Огромен человек, сложен, и нужно ему огромное, сложное. А особенно нужно ему ощущение победы. Хоть небольшой, но победы. Вот я преодолел и, не лицемеря, скажу, что безумно рад.