Плененная душа (СИ) - Степанова Анна - Страница 3

Улыбочка эта, скользнувший поверх ее головы взгляд — и все! Ни кивка, ни слова, ни иного какого намека на вежливость…

— Эй, матрос! — окликнул незнакомец ближайшего проходимца из команды. — Скажи капитану, что планы меняются. Мы с этой барышней в Краме на берег сходим.

— Что-о-о? — возмущенно ахнула Юлия, но под явно приказным (совсем как у папочки-лорда!) взглядом надменного чужака голос ее сбился на тонкий, неслышный писк.

Матрос что-то буркнул в ответ, да тут же исчез куда-то. И пары минут не прошло — примчался капитан, пыхтящий и, похоже, до крайности злой.

— Мы не заходим в Крам! — сходу выпалил он.

— Очень жаль, — ничуть не смутился мужчина. — Тогда нам с девушкой придется потребовать шлюпку с парой гребцов, чтоб добраться до берега.

Капитан окинул его тяжелым, мрачным взглядом, ворочая что-то в голове да потихоньку начиная звереть. Незнакомец даже бровью не повел.

— Крам — очень неподходящее место для юной девицы, — решил сменить тактику моряк. Смотрел он теперь только на Юлию, а голос его стал растекаться отвратительно слащавыми нотками.

— О, это уж не твоя забота, капитан, — небрежно оборвал его мужчина. — Госпожа сама способна разобраться, что к чему. Не правда ли? — глаза его, смотрящие на девушку, явно потешались.

— Этот господин проводит меня на берег, — переведя взгляд со скрипящего зубами капитана на подозрительно собирающихся за его спиной матросов, неожиданно приняла решение Юлия. — Плату за оставшуюся часть пути можете оставить у себя-я-я…

Она не успела договорить, потому что незнакомец вдруг резко потянул ее в сторону и бросил себе за спину, а вся команда с капитаном во главе угрожающе ощерилась клинками.

Короткой шумной схватки Юлия не видела, испуганно вжавшись в груду набросанных на палубе тюков. Голову она решилась поднять только тогда, когда сквозь ругань и вскрики услышала знакомый спокойно-насмешливый голос:

— Так как насчет Крама, капитан?

И, к огромной своей радости, различила в ответ глухое, разъяренное хрипение:

— Убирайтесь хоть ко всем дьяволам!

А вскоре уже провожала их мрачная, изрядно поредевшая и потрепанная команда к единственной старенькой шлюпке, бросая на нежданного Юлииного защитника недобрые, но опасливые взгляды да шипя сквозь зубы ругательства.

И спускаясь в лодку, совсем не глядя на растерянную леди и щупленького, злого матроса на веслах, незнакомец вдруг сам себе улыбнулся с неожиданной, чарующей мягкостью и прошептал еле слышно:

— Ну что, довольна, Снежинка? Опять втянула ты нас в историю…

И почудился Юлии в ответ неслышный, бестелесно разлетевшийся над водой, женский смех.

Днище шлюпки заскрежетало о гальку на мелководье. Загадочный спутник Юлии закинул свой мешок за плечо, нетерпеливо спрыгнул в воду, ничуть не боясь замочить и без того жалкого вида сапоги, потопал было к берегу — но, оглянувшись на растерянно застывшую в лодке девушку, обреченно вздохнул и нелюбезно сгреб ее в охапку.

Пока незнакомец, как поклажу, тащил благородную леди на сушу, с его лица не сходил извечный вопрос мученика: «боги, за что мне это?». Однако Юлия, впервые так близко оказавшаяся к молодому (и очень привлекательному!) мужчине, раздражения его не замечала — с интересом пялилась на благородный профиль спасителя, испуская томные вздохи: словом, вовсю наслаждалась моментом. История ее побега, почти превратившаяся из романтичной в весьма скверную, теперь, похоже, возвращалась в нужное русло…

Но развить эту мысль девушка не успела: мрачный спутник, уже записанный было ею в благородные герои, небрежно поставил леди на каменистый, неухоженный пляж и, даже не оглянувшись, побрел прочь, углубляясь в кошмарные заросли, возникшие на месте давно заброшенного сада. Не зная, что еще делать, Юлия потащилась следом.

Идти было нелегко. Изящные туфельки по последней столичной моде так и норовили зацепиться носками за кочку или утонуть каблучком в земле, ветки хлестали по лицу, путались в волосах и плаще, а вокруг гнусно зудело комарье и мошки. Хвала богам, хоть паутину идущий впереди мужчина собирал на себя!

Благородной леди, грустнеющей с каждой минутой, даже общество разбойника-капитана уже казалось приятным.

Наконец, они вышли к высокой городской стене и потопали вдоль нее — но почему-то вовсе не туда, где стелилась хорошо заметная тропинка, а как раз в другую сторону, опять спотыкаясь на кочках да путаясь в траве. Хотя, конечно, это Юлия спотыкалась и путалась, а спутник ее ловко перешагивал все препятствия, ни на миг не замедляясь.

— Эй! — не выдержала такой несправедливости девушка. — Почему мы просто по дороге не пойдем?

— Потому, что дорога ведет к городским воротам. А слухи об особенных путниках, вошедших через ворота, распространяются в Краме слишком быстро, — бросил через плечо незнакомец.

— Ты не хочешь, чтоб меня узнали? — довольная своей догадливостью, воскликнула Юлия.

И тут же споткнулась, ухнув ногой в заросший травой овражек.

— Тебя, госпожа? — не будь в голосе мужчины столько насмешки, он бы казался удивленным. — Какое мне до этого дело? Я не хочу, чтоб узнали меня!

Его рука дернула Юлию за шиворот, удерживая от падения, и толкнула к скрытому кустарником пролому в стене.

— Нам сюда!

По ту сторону дыры оказалась пара разваленных деревянных халуп и огромная зловонная яма, в которую девушка чуть не влетела, грубо выпихнутая своим спутником вперед.

— Фу-у, — скривилась она. — Что это ты делаешь? — зло напустилась на незнакомца. — Как ты вообще посмел так со мной обращаться?! Да ты…

— Можешь отказаться от моей компании, когда пожелаешь, госпожа, — холодно перебил мужчина. — Если сумеешь, не попав в неприятности, хотя бы выбраться из этого города, — добавил язвительно.

Мерзавец был прав. Юлия стушевалась, проглотив возмущенные вопли, — что не помешало ей обиженно надуться и дальше плестись за наглым грубияном с красноречивым оскорбленным сопением, держа спину прямо, а подбородок задранным, как и подобает истинной благородной леди.

Шли они, впрочем, не так уж долго. Повиляли немного по узким, загаженным улочкам с тесными развалюхами и подозрительными обитателями, что поглядывали на Юлию с нехорошим интересом, но спутника ее, вновь скрывшегося под капюшоном плаща, старательно обходили стороной. Нырнули за облупленную калитку — и уткнулись в вывеску аккуратного, хоть и бедненького, трактирчика.

Кругленькая старушка-хозяйка встретила их, как родных: засуетилась, показывая смежные каморки-комнатки — крохотные, но вычищенные до умиления, — торопливо постелила свежее белье на кровати, прибежала с подносом, полным еды, и подзатыльниками отправила раздолбая-внука за теплой водой для купания. Ласковая улыбка не стерлась с морщинистого круглого личика даже при виде брезгливо поджавшихся губ высокородной леди.

Впрочем Юлия, перекусив, с удовольствием поплескавшись в деревянной бадье и переодевшись в бедненькое, зато чистое платье, принесенное хозяйкой, уже склонна была сменить гнев на милость. В конце концов, не так все и плохо! Ночлег, конечно, мог быть получше — но ведь и спутник ее богачом не выглядит, а платил-то за все он! Девушке же робко протянутое драгоценное колечко вернул с презрительным фырканьем, велев свои украшения спрятать подальше и в Краме вообще на белый свет не показывать… Грубиян и проходимец! Зато красивый какой, негодяй!..

Упомянутый негодяй как раз бесцеремонно затарабанил в дверь, соединяющую их комнатушки, отвлекая леди от раздражающих и в то же время приятных мыслей.

— Можешь войти, — томно протянула Юлия, решив для себя, что самое время пристать к неожиданному своему спасителю с расспросами. А там — кто знает? — может, и с легким флиртом. Как в книжках пишут.

Но все вопросы вылетели у барышни из головы, когда незнакомец появился в комнате. Поношенные сапоги, грязный плащ, оборванные штаны исчезли куда-то, как, впрочем, и щетина на подбородке, и растрепанная шевелюра… Перед ней стоял теперь настоящий столичный франт — и Юлия была готова поспорить на лысину своего почтенного жениха лорда Эна, что чудные кружева на рубашке наглого незнакомца, может, и не дотягивали до тех, что любил носить ее дорогой братец, но уж стоили всяко больше, чем несчастное колечко, прежде предложенное девушкой в уплату их ночлега. А ее еще совесть мучила!