Имя мое — память - Брешерс Энн - Страница 9

Эсме надолго замолчала, и Люси решила, что, возможно, на этом все закончится. Но вскоре Эсме заговорила снова, и на сей раз голос ее звучал более низко и энергично.

— Ты не захотела его выслушать.

— Прошу прощения? — вежливо произнесла Люси.

— Он пытался что-то рассказать тебе. Тогда он в тебе нуждался. Почему ты не стала его слушать?

— Кого слушать? — Люси откашлялась. — Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— На танцах. Вечеринка. Я чувствую, что ты была испугана. Но все же…

Эсме с силой сжала ее руки.

Люси не особенно хотелось знать, о чем говорит Эсме. Та сама не понимает, о чем говорит. Она просто болтает. Мелет стандартную чепуху, стремясь подловить Люси на чем-нибудь.

— Тебе надо было послушать.

— Что именно?

Разве ясновидящая должна высказывать свое мнение?

— То, что он тебе говорил. — Голос Эсме зазвучал глубоко. Ее транс становился убедительным. Вероятно, она разогрелась. У Люси появилось садистское желание лягнуть ее под столом. — Потому что он тебя любил.

— Кто меня любил?

Ясновидящие никогда не называют имен. Они ждут, когда клиент сам их назовет.

— Дэниел, — молвила она.

Люси откинулась на стуле. У нее перехватило дыхание.

— Кто?

— Дэниел.

— Хорошо.

Люси выпрямилась, и стул под ней заскрипел. Что известно о ней этой женщине? Может, она каким-то образом знает их со школы? Или ее проинформировала Марни?

— Дэниел хотел, чтобы ты вспомнила. Он поцеловал тебя, и ты на миг вспомнила, так ведь? Но потом убежала.

Марни не могла бы ей этого рассказать. И никто не мог бы. Люси почувствовала, как на нее накатывает страх, а вслед за ним дурнота, пока рассудок судорожно искал разумного объяснения. Она не хотела ничего больше говорить, однако Эсме еще не завершила свой сеанс.

— Ты сказала, что постараешься. Когда ты была Констанцией, то обещала, что вспомнишь, но потом отказалась от своих слов. Не захотела даже попытаться.

Люси почувствовала, как у нее на глазах закипают слезы. Два года назад она постаралась выбросить тот вечер из головы. Накрепко его запечатала и спрятала. Кто мог об этом узнать?

— Он был одинок, ты знаешь. А ты — София, его большая любовь, говорила, что попытаешься.

— Что я должна попытаться вспомнить?

Люси с трудом узнала собственный голос: он был прозрачным, тонким и шипящим.

— Ты должна была попытаться вспомнить… его. — Эсме произнесла это громко и негодующе. — Должна была вспомнить, как любишь его. Он сказал, что вернется, и ты обещала, что вспомнишь его.

Голова Эсме дрожала, и, хотя она держала Люси за руки, у той возникло четкое ощущение, что тело женщины устремляется куда-то вовне.

— На войне. Ты ухаживала за ним. Он с трудом дышал. Ты понимала, что он умирает. Он не хотел покидать тебя, но ты сказала, что никогда не забудешь. Ты забыла, а он помнит. Он рассказал тебе, кто он такой. Он тебе доверял. Ты ведь знаешь, верно?

Люси невольно отпрянула. Она чувствовала, что попалась и ее порицают.

— Нет.

Эта женщина заманила Люси в ловушку.

— Ты знаешь, кто он такой. Ты ведь понимаешь.

— Не понимаю. Кто он?

— Ты ведь София, и ты была ему нужна.

— Кто такая София? Зачем вы постоянно говорите о ней?

То же самое делал и Дэниел. Ее это напугало тогда и пугает теперь.

— Я говорю о тебе.

— Нет, неправда. Я — Люси.

Однажды она видела фильм про девушку с расщеплением личности. Эсме говорила так, словно внутри Люси есть кто-то другой, кто слушает и даже отвечает, и мысль об этом привела ее в ужас.

— Сейчас ты Люси. Но прежде…

— Прежде чего?

— Если можешь, постарайся найти его.

— Как же мне его найти? Я только раз с ним разговаривала. Я его даже не знаю.

— Нет, знаешь. Не надо мне лгать.

Люси отдернула руки.

— Прекратите, пожалуйста.

Она начала смущенно всхлипывать, выдавая себя этим. С каких пор медиум отчитывает клиента? Надо успокоиться.

Эсме открыла глаза и посмотрела на Люси так, словно удивилась, увидев ее здесь. Потом заморгала. Они с Люси глядели друг на друга, как незнакомые люди.

— Тебе нужно разыскать его, потому что он тебя любит, — вновь возвращаясь на сцену, слабым голосом произнесла Эсме.

— Я о нем даже не думаю больше, — заявила Люси, питая слабую надежду, что Эсме захочет прийти к соглашению и забыть все, что сейчас произошло. Она понимала, что обе они оказались в странной ситуации. Люси еще предстояло с ней расплатиться.

Эсме смотрела на нее с явным упреком. Она не была похожа на женщину двадцати лет, с густо нанесенными зелеными тенями для век, жаждущую получить свой гонорар. Она напоминала старейшего на свете судью.

— Как ты можешь такое говорить?

Люси покачала головой. Как бы ей хотелось перестать плакать! И продолжать притворяться, будто ей не страшно и она не верит во всю эту чепуху.

— Не знаю, — откликнулась Люси.

Никея, Малая Азия, 552 год

Я рассказывал вам про девушку из деревни близ Лептиса в Северной Африке, встреченную в моей первой жизни. Моя вторая жизнь началась через тридцать один год в одной из частей Анатолии, как и первая. Знаете, жизни имеют тенденцию группироваться почти в одном и том же месте. Вторая жизнь внешне была ничем не примечательна, но для моего сознания оказалась необычайной. Она начиналась обыкновенно. Я еще не знал, кто я такой.

Но как только я достаточно вырос для того, чтобы думать, или для того, чтобы вспоминать мысли, я стал размышлять о девушке из хижины, крытой соломой. Я видел ее лицо в проеме двери. Позже я стал видеть пламя и тогда понял, что с ней случилось и что я наделал.

Каждый раз, закрывая глаза, я думал о ней. По ночам кричал, плакал во сне. Мне было, наверное, всего лишь два или три года, и я не мог еще осознать свою вину, свой стыд или то, насколько важно для меня ее лицо. Но каждый день я испытывал настоящий ужас, словно это происходило со мной.

В той жизни у меня была добрая мать, но даже она устала от меня. Я жил в ином мире и не мог отказаться от него.

Память, которая у меня есть, исключительна, однако ее толикой обладают многие люди. Когда-то в Саксонии я знавал мальчика, жившего по соседству. Однажды, когда он, Карл, был совсем маленьким, к нам зашла его мать и увидела мой нож, мое сокровище. В то время мне было лет десять или одиннадцать, а ему не более трех. Этот малыш еще почти не говорил, но пошел за мной в сад, отчаянно пытаясь рассказать мне, как его три раза пырнул ножом в ребра какой-то вор, разбойник, заговоривший с ним по дороге в Силезию. Увидев мое замешательство, он изо всех сил старался мне все объяснить.

— Не сейчас — прежде, когда я был взрослым, — повторял он, поднимая руки, чтобы привлечь мое внимание. — Когда я был большим.

Задрав рубашку, он втянул живот и показал мне родимое пятно с неровными краями поперек грудной клетки. Нечего и говорить, что все это меня удивило и потрясло, и я принялся подробно расспрашивать его. Я подумал, что нашел родственную душу. Когда за ним пришла мать, она заметила его оживление и устало спросила у меня:

— Он рассказывал тебе про вора на дороге?

Вскоре я уехал. Началось мое обучение у кузнеца, живущего в нескольких милях от города. Я не видел Карла пять лет, но сотни раз вспоминал о нем. Когда я наконец с ним увиделся, то сразу спросил о том ножевом ранении. На лице его отразилась заинтересованность, но лишь слабый отблеск воспоминания.

— Вор на пути в Силезию, — напомнил я. — Шрам у тебя на груди.

На сей раз я, а не он, отчаянно пытался его убедить.

Взглянув на меня, он покачал головой.

— Я действительно тебе это рассказывал? — воскликнул он и убежал играть с товарищами.

С тех пор я знаю, что для маленьких детей не так уж необычно помнить что-то из их прошлых жизней, в особенности если они в последний раз перенесли насильственную смерть. Или, вероятно, насилие обостряет у них потребность в общении. Обычно, едва научившись говорить, они начинают озвучивать свои старые воспоминания и пару лет продолжают их всем навязывать. Со временем они обычно забывают о своей смерти, а их родители либо волнуются, либо им это просто надоедает. Воспоминания тускнеют, и дети отбрасывают их в сторону. Возникают новые переживания. К сознательному возрасту все, за исключением лишь немногих, забывают об этих воспоминаниях и двигаются вперед.