Холодный как лед (ЛП) - Стюарт Энн - Страница 31

Она потянулась и взяла нож, ухватившись за резную деревянную рукоять. Немецкая сталь – она без малейшего сопротивления вошла бы в плоть. Его красивую золотистую плоть.

– Испытайте меня, – воинственно заявила Женевьева.

Он прошел до двери, закрыл ее на замок, затем повернулся и посмотрел на Женевьеву от изножья массивной кровати.

– Я и собираюсь.

Ей это не нравилось, ни чуточки. Она во всем теле чувствовала то жар, то холод, вытянувшись в нижнем белье, которое предназначено было соблазнять, тогда как это последнее, чего Женевьева хотела. Пока он снимал белые одежды, она заставила себя смотреть на него, не отворачиваясь, как бы ей ни хотелось. Смотреть на голого мужчину было неловко, особенно на возбужденного – в прошлом она обычно старалась отвести взгляд в сторону.

Но на сей раз она просто не могла. Нельзя отрицать: он воистину великолепен, и Женевьева размышляла, как это повлияет на нее. Чем красивее мужчина выглядит, тем эгоистичнее ведет себя в постели – вот что она вынесла из своего ограниченного опыта. Если придерживаться этой истины, то Питер Йенсен станет наихудшим из ее любовников.

– Какое мужество, Женевьева, – тихо проговорил он, слишком хорошо ее зная. – Вы ведь, скорее, предпочли бы повязку на глазах?

– Я не такая извращенка.

– Не знаю… вы могли бы удивиться.

Питер двигался с такой стремительной смертоносной грацией, что она даже не поняла, что он успел броситься к ней от изножья кровати и схватить за запястье, когда Женевьева сжала в руке нож. Он вытянулся поверх нее, и она ощутила его каждой частицей тела – железные мышцы против ее колотящегося сердца, длинные голые ноги вдоль ее ног, твердый возбужденный член в соединении ее бедер. Жесткое лицо нависло над ней, рот почти вплотную приблизился к ее губам, но оставался Питер спокойным и безучастным.

– Я думала, вы не боитесь ножа, – собрала она последние остатки строптивости.

– Осторожность не помешает, – ответил он, поднося к губам ее запястье и целуя его. Она бы могла повернуть нож и рубануть его, казалось, Питер вообще едва пользовался какой–либо силой, чтобы сдерживать пленницу. – Но вы не заколете меня, Женевьева. Вы же знаете, что собираетесь делать, хотите того или нет.

Она машинально схватилась крепче за нож, Питер в ответ усилил хватку, и пальцы Женевьевы онемели. Она не собиралась отвечать ему, поскольку не было у нее ответа.

Бюстгальтер – всего лишь лоскутки кружев и ленточек, и ничего боле, и Питер расстегнул его и снял, затем взялся за бикини и просто разорвал: теперь Женевьева лежала полностью обнаженной и ничем не защищенной под ним.

– Так–то лучше, – тихо сказал он. – Мы сравнялись на игровом поле.

Она закрыла глаза, испугавшись неизвестно чего. Он не собирался причинить ей боль – если бы именно этого ждала, то меньше бы боялась. Женевьева нашла в себе силы оказать последнюю попытку сопротивления.

– Просто давайте покончим с этим, – произнесла она. – Мне становится скучно.

Горло перехватило, изобличив ложь в ее словах, сказанных прохладным тоном, но, с другой стороны, на самом деле она и не надеялась никого одурачить.

– Повинуюсь, мэм, – заявил Питер. И без предупреждения развел ей ноги и внезапно резко вошел в нее, от чего Женевьева потрясенно задохнулась.

Секунду они оба лежали, не шевелясь.

– Вот как, и почему я не удивлен, что вы влажная? – пробормотал он, глядя сверху на нее.

Она попыталась что–нибудь промолвить… что угодно, но не смогла. Потом почувствовала его сильные ладони: он подтянул ближе ее ноги и закинул себе на бедра. Она вцепилась в простыни. Пристроив ноги Женевьевы, Питер освободил ее запястья и положил ее руки себе на плечи.

– Вам лучше держаться за меня, мисс Спенсер. Это будет жаркая скачка.

Вряд ли сработает, тупо подумалось ей. Он даже не поцеловал ее, никак не погладил, не пустил в ход ничего из стандартного набора предварительных ласк.

И все же она была влажной. Возбужденной, какой себя никогда прежде не ощущала. А он даже не двигался.

– Не смотрите такой раненой птицей, милая. Вам должно нравиться это занятие.

Он чуть отодвинулся, только чуть–чуть, потом снова вошел и едва пошевелился, словно мигнул свет, и Женевьева опять задохнулась.

– Я не хочу… – запротестовала она.

– Нет... хотите.

Да, хотела. Он начал двигаться, медленно, очень медленно, словно задействована была лишь та единственная его часть, между его ног, между ее бедрами. Женевьева закрыла глаза, стараясь отгородиться от него, но он был повсюду: на ней, под ней, внутри нее.

Она приговаривала себе: «неважно». Он просто пытается утвердить свое, старается разрушить все, что у нее еще осталось, но сражаться она не могла, бороться с ним, бороться с этим медленно нарастающим откликом, посылающим мерцающий свет по всему телу. Она тяжело дышала, хрипло, заглатывая воздух. Казалось, это лишь подстегивало, побуждало Питера проникать еще глубже, и Женевьева сделала ужасную ошибку, что не закрыла глаза.

Он упирался в матрас, поставив руки по обе стороны от нее. Ледяные глаза распахнуты, настойчиво и напряженно глядя ей упорно в лицо, пока он продолжал свой монотонный порочный ритм, двигаясь, двигаясь, еще, еще, твердый, возбужденный и проникающий до самой ее глубины.

– Давайте, мисс Спенсер, – шептал он. – Докажите, что я не прав. Не хотите кончить со мной внутри? Не хотите доставить мне такое удовлетворение? Желаете удержать это от меня? Доказать мне, какое я самонадеянное тщеславное ничтожество. Вы ведь можете отказать себе? Вы ведь хотите?

Как он умудрялся все это проделывать, да еще неспешно размеренно толкаясь членом, держась на руках, не притрагиваясь, а только говоря с ней, мучая этими тихими насмешливыми словами?

Она не в состоянии была отвечать, потому что не понимала, о чем он спрашивает, почему изводит ее.

– А соски–то твердые, мисс Спенсер, а ведь в комнате тепло, – шептал он. – Почему у вас соски твердые?

Она снова закрыла глаза, пытаясь отрешиться от него, но однако руки сами собой скользнули ему на шею, притягивая ближе, чтобы ощутить всего, тело к телу, а не только лишь единственное соединение между ними. Питер весь пылал, покрытый тонкой пленкой пота, но сердце билось ровно, равнодушно.

Все вырывалось из–под контроля. Тело трясло, и никак она не могла остановить эту дрожь. Он завладел всем, и тело Женевьевы больше ей не принадлежало. Оно стало его, в безраздельном пользовании, и Питер творил с ним, что хотел. Если она расслабится, то волна наслаждения первой накроет ее, Женевьева это понимала, и он удовлетворится и оставит ее в покое, но она не могла. Не могла пойти на это. Не может да и не будет, не отдаст ему победу. Напряжение насквозь пронзало ее, и в отчаянии она изо всей силы вцепилась в него, вонзив ногти, царапая его, сражаясь за нечто недостижимое.

– Кто победит, мисс Спенсер? – шептал он ей в ухо. – Ваше тело или разум?

Она могла бы без колебаний ответить ему, да только потеряла голос. Сейчас Питер задвигался быстрее, и ей пришлось поневоле встречать его выпады. Он крепко держал ее бедра и двигал навстречу себе, доставая так все глубже и глубже, скользкий, горячий и мощный. И ей захотелось кричать, но звука не было, лишь удушливый всхлип.

– Вы же хотите, – продолжал шептать Питер ласковым и спокойным тоном. – Боретесь с собой, но хотите. Лишь одна «маленькая смерть» – ничего безвозвратного. Отдайтесь мне, Женевьева. Дайте мне ее прямо сейчас.

Не стоило так уступать. Это прошло сквозь нее, как вспышка молнии, электрический шок: тело болезненно выгнулось на кровати, голова мотнулась назад, и Женевьева открыла рот, чтобы закричать.

Он зажал ей рот ладонью, чтобы заставить замолчать, и она кончила, погибла, ее тело конвульсивно сжалось вокруг него, в каком–то нескончаемом выбросе напряжения продолжая двигаться. И снова. И снова. Утопая все глубже. Она не могла вздохнуть, вгрызлась в его руку, со всей силы, пока ее тело рассыпалось в электрических искрах, исчезавших в ночи, пока совсем ничего не осталось.