Любовь и смерть на Гавайях.Каменная гвоздика - Хинц Наоми А. - Страница 26

И тогда она услышала их. Далекие звуки, издевающиеся над ней, над ее тщетными усилиями спастись или спасти кого-то, переходящие в пронзительные вскрики, хотя произносимые слова взывали к любви и небесной справедливости — слова священных псалмов. Сейчас они разносились в округе, пробиваясь сквозь рев самого водопада, поднимаясь ввысь и падая вниз, окутывающие все удушающим ужасом. Она повернулась и бросилась бежать, насколько это было возможно… Острый край скалы, на который она наступила босой ногой, причинил ей нестерпимую боль, пробив кожу, она поджала ногу, глухо застонав, и только тогда поняла, что теряет равновесие…

Она покатилась вниз, попыталась ухватиться за плети винограда, но они слишком быстро мелькнули перед ее глазами, она не успела даже зажать их как следует в кулаки… И тогда она поняла, что теперь не сможет остановить падение, пока не достигнет дна…

ГЛАВА 14

Луч света попал вначале в один глаз, затем в другой, выводя из темноты ее сознание.

— Признаков отслоения сетчатки нет ни на одном из глаз… — чей-то голос наполнил собой весь мир.

Чуткие пальцы мягко, но властно обследовали ее голову.

— Временное изменение цвета… опухоль… возможность возникновения внутренней гематомы… сотрясение… и провал памяти, памяти, памяти… — последнее слово отдалось эхом, многократно повторенным со всех сторон.

Но память постепенно возвращалась. И она уже могла понемногу шевелить пальцами, даже сжать кулак. Еще у нее болела грудь при каждом глубоком вздохе. Но она приходила в себя.

— Возможно, попытка суицида…

Все это возникало в ее сознании, когда она монтировала в голове образы прошлого. Впечатления, слова, наполовину забытые звуки проносились перед ней едва ли не бесконечное число раз, утверждаясь в сознании, накладываясь друг на друга, превращаясь временами в лай и скулеж собаки, а иногда в шум падающей воды, какофонию триумфального хора, не опускающегося с небес, а поднимающегося снизу, как пение сирен… Подъем и падение, свет и темнота — образы сменяли друг друга.

Она была больна. Но сейчас все в прошлом. Она открыла глаза.

Перед ней была комната. Маленькая сиделка в белоснежном халате держала блестящую мисочку и стояла, заботливо подавшись вперед.

— Вам лучше?

Глаза сиделки были похожи на черные оливки, которые она любила готовить для Харви.

— Ты всегда фиксируешься на таких вещах, когда это касается Харви, — вспомнила она скептические высказывания Джейсона. Оливки, плавающие в масле с луком, тонко порезанным на колечки, возможно, с анчоусами. Все плавает и почему-то шипит…

Она снова провалилась в болезнь. Потом, через тысячу лет, вернулась в этот мир, к той же сиделке.

— Теперь получше? Вы можете поговорить со мной сейчас? Доктор хочет посмотреть вас, пока вы в сознании. Вот хорошая девочка! Давай-ка я приподниму тебе голову повыше.

Уверенно, спокойно. Приподняла немного голову. Держит ее. Надо кому-то обо всем рассказать. Хорошо, старушка Каро, кому-нибудь непременно расскажешь. Глупая старушка Каро. Как тебя угораздило оказаться в такой ситуации?.. Еще она хотела сказать: «Только прошу вас, сиделка, возьмите меня за руку, вот так. И не отпускайте…» — и, конечно, не сказала. Может, и хорошо, что не сказала. Иначе сиделка ответила бы:

«Пожалуйста, не говорите мне такие вещи», — а после этого не так просто снова начать разговор…

— Миссис Коул, миссис Коул! — кто-то потрепал ее по руке, по щеке, — не засыпайте снова. Ваш муж здесь, миссис Коул. Он давно ждет, чтобы повидаться с вами, миссис Коул.

Она обнаружила, что не может говорить, ей не хватает воздуха, но собравшись с силами, выдохнула:

— Нет!

Но сиделка продолжала:

— Ох, миссис Коул, он пришел сюда, он приходит все время. Я уверена, вы будете рады увидеть мужа. Он все еще ждет. Он очень беспокоится о вас…

— Нет, пожалуйста, нет! — ее голос усиливался, стал хриплым и громким. — Я не хочу… И никогда не захочу… передайте ему!

Крик, рвущийся из ее груди, стал переходить в рыдания. Сиделка испуганно наклонилась к ней и попыталась успокоить:

— Все хорошо. Не поднимайтесь. Я ему все скажу. И позову сейчас доктора. Все будет в порядке, миссис Коул. Ну, успокоились?

Уверена. Все в порядке. Все хорошо. Все как должно быть… И этот хор сейчас замолчит. И кровь — яркая, красная — больше не будет капать на эти буквы на камне. Она коснулась тогда мертвого лица. И сейчас она ничего не боится.

Эллен. Ох, почему я не сказала, чтобы они не пускали ко мне Эллен? Теперь придется… Нет, ничего не придется.

— Ты вся разбилась, дорогая. Джейсон не в себе оттого, что ты не хочешь его видеть. Он в отчаянии. Мы все были в отчаянии. Харви заболел, когда узнал о том, что с тобой произошло. Он страшно переживает. Розы от него. Посмотри, какие розы, Каро!

Она ощутила аромат и вдруг увидела букет кроваво-красных роз. Слова потоком выливались из Эллен.

— Вообще-то у тебя просто сотрясение мозга, дорогая, а больше ничего, так думает доктор. Представляешь, как тебе повезло! Как удачно, что мы подоспели вовремя. Ты в частной клинике, это Харви настоял. А камень мы унесли из дома. Весь этот ужас произошел из-за него. Джейсон нашел место, где он должен лежать и отнес его туда. А я сейчас возвращаюсь в Вашингтон. Я действительно не могла оставаться больше ни одного дня в этом Богом проклятом доме. Неудивительно, что ты… Я не утомила тебя, дорогая?

— Нет… да. Иди…

Комната оказалась зеленой. Это она выяснила на следующий день, когда пришла в себя. Ее глаза могли уже фокусироваться на предметах. В течение целого дня она лежала пластом, пытаясь соединить картины, возникающие в голове, с реальностью. Солнечный свет отражался от потолка и придавал золотистый оттенок бледно-зеленым стенам.

Платье на ней было такого же цвета. А сама она была желтоземлистого цвета. Маленькая девочка, выглядевшая как высохшая земля. Они так сказали. Они разговаривали у нее над головой. Розовый — один из ее любимых цветов.

Нет, тетя Фреда никогда не разрешала ей носить розовое. Это Полли Джин носила розовое, помнишь?

Полли Джин была самой любимой. А я никогда не была любимой. Ни у тети Фреды, ни у дяди Амоса. Ни у Джейсона. Ни даже у моей мамы с распущенными волосами и легким смехом.

Луиза? Может быть, поэтому я придумала кого-то, кто любил меня больше всех.

Она приподнялась на кровати и вскрикнула от боли.

— Пожалуйста, дайте мне что-нибудь, чтобы перестала так болеть голова…

Боль стала меньше на следующий день. Она смогла немного поесть. Отвечала на вопросы сиделки. Даже попыталась улыбнуться. Она растянула губы, обнажив зубы, и все закричали:

— Чудесно! О, миссис Коул, вам действительно сегодня лучше.

Электроды, провода, перепутанные над головой, какие-то датчики, выводящие сигналы из ее мозга на ленту. Она тихо и покорно ждала, когда закончат снимать электроэнцефалограмму и расшифруют, что там у нее в голове на самом деле, узнают все ее секреты — об этой суке с соломенными волосами, о ярко-красной крови, проявляющей буквы на камне, и о криках толпы…

— Вы счастливая юная леди, — сказал ей доктор, похожий на известного киноактера, — вы упали очень удачно. Такое впечатление, что вы до конца боролись. Ваша ЭКГ в порядке. И у вас нет никаких переломов. Небольшое сотрясение — вот и все. И еще ушиб грудной клетки, но это скоро не будет вас беспокоить.

Сейчас она уже соображала почти ясно. Голова начинала работать четко, как прежде.

— Ничто не будет меня беспокоить.

И еще она подумала: «А что если бы я умерла там, в том месте, где это случилось? Что бы тогда со мной сделали те женщины?»

Ее мысли без конца возвращались к женщинам, которые являлись из далекого прошлого. Доктор обратился к ней ласковым голосом:

— Миссис Коул, меня очень огорчает, что вы отказываетесь видеть своего мужа.

— Я отказываюсь видеть его?

— Так сказала сиделка. Еще она сказала, что у вас началась истерика при одном упоминании о нем.