Земля без людей - Стюарт Джордж - Страница 30

Ошиблись те, кто сочинял басни. Не Лев, а человек был Царем Зверей. Тяжелой рукой правил он своими народами, и порой жестоки были законы его. И когда прозвучал долгожданный крик: «Король умер!», никто не воскликнул в наступившей тишине: «Да здравствует Король!» И когда в давние времена, не оставив наследника, уходил из жизни великий завоеватель, то сатрапы его начинали неистовую борьбу за скипетр, и если не находился самый могущественный, то распадалось на мелкие части некогда великое царство. И снова настанут такие времена, потому что ни муравей, ни крыса, ни собака, ни обезьяна не мудрей товарища своего. И потому будут идти войны, и кто-то из них будет возноситься на небывалую высоту и оттуда падать в пропасть забвения, но недолго тому длиться, ибо наступит мир, которого не видела земля двадцать тысяч лет.

И снова лежала голова ее на его руке, и смотрел он в темные глаза. И она сказала:

— Пожалуй, теперь тебе придется заняться книжной работой. Мне кажется, это случилось. И неожиданно, еще до того как успел что-то ответить, почувствовал, как задрожало ее тело, и слезы покатились из ее глаз. Он бы никогда не поверил, если бы не видел все собственными глазами. Боже, как ей было страшно! И вместе с ее такой неожиданной слабостью, почувствовал, как и его оставляет мужество. Что будет с ним, если она умрет?

— Милая моя! — воскликнул он. — Может быть, еще что-то можно сделать? Ведь наверное можно. Ты не должна, ты не должна делать это!

— Я не о том! Я не о том! — закричала она, все еще продолжая дрожать. — Я солгала тебе. Не в том, что говорила, но что утаила от тебя! Но ведь нет в этом разницы. Ты хороший, ты милый. Ты смотрел на мои руки и говорил, что они красивые. Ты не заметил, ты никогда не обращал внимания какие голубые лунки у Моих ногтей. Он задохнулся и понял, что она почувствовала это. Теперь отдельные части соединились в его сознании в единое целое: брюнетка, темные, влажные глаза, полные губы, глубокий голос, белоснежные зубы, соответствующий темперамент. И снова она заговорила — виновато, испуганно, почти шепотом:

— Конечно, сначала это как будто ничего не значит. Ни один мужчина не обращает на это внимания. Но мой народ никогда не имел в этом мире счастья. Может быть, когда начнется новая жизнь, все будет по-другому? Но мне кажется, мне всегда кажется, что ты думаешь не так, что не поймешь меня. И вдруг он перестал слышать ее слова, потому что открылись ему глубины этой нелепой комедии, и он засмеялся, и единственное, что он мог делать, это смеяться — смеяться громко, не останавливаясь, и потом он понял, что исчезает сковывающее ее напряжение, что она тоже смеется вместе с ним и, смеясь, прижимается к нему все сильнее и сильнее.

— Милая, — сказал он, — все вдребезги разбилось в этом мире; и Нью-Йорк от Спаутен Даувилл до самого Баттери стал мертвой пустыней, и нет теперь никакого правительства в Вашингтоне. Сенаторы, судьи, губернаторы — все они умерли и гниют в земле, и евреи-ростовщики, и негры-ростовщики гниют вместе с ними. А мы — два ничтожных человечка, чтобы как-то выжить, кормимся на останках великой цивилизации и не знаем, то ли муравьи, то ли крысы заставят нас гнить вместе со всеми. Может быть, пройдет тысяча лет и люди смогут позволить себе роскошь рассуждать и беспокоиться о таких вещах. Но я сомневаюсь. А сейчас здесь только мы — нас всего двое, а может быть, уже трое. И он поцеловал ее, еще всхлипывающую. И еще знал, что сейчас он видел глубже и был сильнее.

8

На следующий день он доехал до Университетского городка и остановил машину напротив библиотеки. С момента катастрофы он ни разу не приезжал сюда, хотя был частым гостем городской библиотеки. Время и события, казалось, не коснулись этих стен. За пять месяцев не подросли заметно окружающие здание кусты и деревья. И водосточные трубы продолжали исправно трудиться, не оставив ни одного темного дождевого пятна на светлом граните стен. Все как и прежде, кроме царившего вокруг запустения и унылого забвения брошенной на произвол судьбы, ненужной вещи. Он не хотел разбивать окно — это бы открыло дорогу крысам и дождю. Но другого выхода не было, и тогда, с помощью молотка, он деликатно выставил только часть рамы, а потом дотянулся рукой до задвижки и открыл все окно. И еще подумал, что обязательно вернется, привезет с собой доски и защитит библиотеку от крыс и непогоды. Студентом он бывал здесь сотни раз, воспринимая это событие, как вполне ординарное. Но сейчас, когда изменился мир, он испытывал благоговейный трепет. Здесь, на этих полках хранилась вся та мудрость, благодаря которой цивилизация была построена, а значит, может быть восстановлена заново. Сейчас, когда он готовился стать отцом, у него появилось новое отношение к будущему, ответственность за него. Его ребенок не должен стать паразитом, кормящимся на останках рухнувшей цивилизации. Нет, его ребенок не станет жалким попрошайкой. Потому что все было здесь. Все знания человечества! Вообще-то он пришел сюда взять несколько книг по акушерству и благополучно исчезнуть, но, пройдя в гулкой тишине главного читального зала, а потом побродив по этажам книжных хранилищ, он почувствовал такое волнение, что ушел из библиотеки в полубезумном состоянии. Нет, сегодня он не будет переживать и беспокоиться из-за книг по акушерству. Для них у него еще есть впереди время. Домой, почти не различая дороги, он возвращался в состоянии транса. Книги! Почти все знания человечества хранились в книгах. Но скоро он стал понимать, что одних книг недостаточно. Прежде всего, должны быть умеющие читать и пользоваться книгой люди. И еще очень многое должен он сохранить. Семена, например. Он должен поставить себе задачу, чтобы самые важные культурные растения не исчезли с лица земли. Неожиданно он осознал простую истину, что все цивилизации зависели не только от усилий человека, но и от других, на первый взгляд, не очень значительных вещей, которые во все времена, как оруженосцы, как добрые товарищи и друзья человека, шли с ним рядом. Если Святой Франциск мог приветствовать солнце как брата своего, то почему мы тоже не можем воскликнуть: «О братец Ячмень! О сестра Пшеница!» Он улыбнулся. Так можно дойти до того, что, проливая слезы умиления, причитать: «О дедушка Колесо! О друг любезный Бином Ньютона!» Все открытия науки и философии должны быть неотделимы от Человека, стоять с ним плечом к плечу, а все, что не связано с деятельностью Человека, звучит нелепо и смешно. В лихорадке детского восторга он спешил рассказать все Эм. А она, в неведении своего великого предназначения и без каких-либо намеков на успех, учила Принцессу приносить назад брошенную палку. Эм, как, впрочем, он и ожидал, не прониклась восторгом от открывающихся перед ней горизонтов.

— Цивилизация, — сказала она. — О, я знаю. Это самолеты, поднимающиеся все выше и выше и летящие все быстрее и быстрее. И все такое прочее.

— И самолеты, и искусство. Музыка, литература, культура, наконец.

— Конечно культура. Детективы, фильмы ужасов и негритянские джаз-банды, от которых у меня закладывает уши. Он расстроился, хотя понимал, что Эм немножко дразнит его.

— Кстати о цивилизации, — улыбаясь, говорила она. — Тогда все считали время. А мы даже не знаем, какой сейчас месяц. А нам нужно знать, когда у него будет день рождения, чтобы отпраздновать его не через два года. И тогда он снова понял — вот она разница! Вот они различия между мужчиной и женщиной. Она думала только о сегодняшнем дне, ей было гораздо важнее определить время рождения ребенка, чем задумываться о будущей судьбе всей цивилизации. И к нему снова вернулось ощущение собственного превосходства.

— А вот что я не сделал сегодня, — сказал он, — так это не прочел все книги по акушерству. Извини, но мне кажется, у нас еще есть время. Или я не прав?

— Ты прав, прав. Может быть, они и вовсе нам не понадобятся. Помнишь, как в Старые Времена дети все время где-нибудь рождались: то в такси, то в больничном коридоре? Если они захотят посмотреть на свет, никто их не остановит. Позже, обдумывая их разговор, Иш не мог не согласиться, что Эм напомнила ему об очень важном. И чем больше он думал об этом, тем более значительной представлялась ему задача сохранения отсчета времени. Кроме всего прочего, время — это история, история — это традиции, а традиции есть суть любой цивилизации. Если рвется временная связь, вы можете потерять то, что уже никогда не восстановится. Возможно, многое уже потеряно, если, конечно, кто-нибудь из выживших, в отличие от него, не отнесся к времени с большим почтением. Возьмите, к примеру, семидневную неделю. Даже если вы не религиозны, то все равно не станете отрицать, что семидневная неделя с одним днем отдыха замечательнейшая древняя традиция человечества. Она существовала еще пять тысяч лет назад во времена Вавилона, и никто не знает, сколько тысяч лет до Вавилона. Сможет ли он снова рассчитать, какой день есть воскресенье? Для этого нужно узнать, какое сейчас число, а остальное уже не составит особого труда. Его знаний основ астрономии будет вполне достаточно определить этот день, и если он точно установит время солнцестояния, то вполне возможно, что по прошлогоднему календарю сможет восстановить день недели. Стоило поторопиться, ибо время для решения этой задачи было самое подходящее. Хотя и нельзя было утверждать с полным основанием, но по общему характеру погоды и приблизительной прикидке времени катастрофы, он мог судить, что дело идет к середине декабря. Следовательно, наблюдая за заходом солнца, можно достаточно легко определить период зимнего солнцестояния. На следующий день он раздобыл теодолит и, хотя имел весьма смутные представления о принципах работы с прибором, установил его на крыльце дома, направив зрительную трубу строго на запад. И еще он вымазал линзы тонким слоем сажи, чтобы, глядя на солнце, не испортить глаза. Его самое первое наблюдение показало, что солнце садится за холмами Сан-Франциско, к югу от моста Золотые Ворота. А это, если ему не изменяет память, была, пожалуй, одна из самых южных точек захода. Он закрепил теодолит и записал угол склонения. На следующий вечер солнце зашло еще немного южнее. И когда казалось, что система наблюдений дает результаты, все развалилось в одну минуту. Задул с океана сильный ветер, принес с собой свинцовые облака, шторм; и они целую неделю не видели солнце. А когда, наконец, увидели — солнце пошло к северу.