Другой путь - Акунин Борис - Страница 69

– Я понимаю, это ужасная бестактность, вы меня совсем не знаете… – Он отчего-то волновался, проглатывал концы фраз. – Меня в последнее время тянет говорить только о главном… Даже с малознакомыми и вовсе незнакомыми… Это бестактность. Вежливо – говорить о пустяках. Но я сейчас еще и пьян, я очень редко принимаю алкоголь и быстро хмелею… К тому же мне кажется, что вы и Антоша сейчас переживаете очень важный момент в жизни.

Мирра вздрогнула, стала слушать внимательно.

– …Смотреть на вас двоих утешительно и в то же время страшно… Я со вчерашнего вечера всё думаю об энергии любви. И мне стала ясна одна вещь, очень важная. Он, конечно, прав, и любовь бессмертна, но не всякая любовь. Та любовь, – Бах показал пальцем на потолок, – безусловно, интеграл движения и бессмертна, ибо у Бога система открытая, не имеющая границ. Но эта существует в замкнутой системе. Система эта гранична и конечна. Конечна, понимаете? – Он поежился. – Я не каркаю. Просто я смотрю на вас двоих, и мне очень страшно… – Иннокентий Иванович огорченно всплеснул руками. – Я плохо говорю, вы меня не понимаете!

Мирра, в самом деле, поняла только одно: мямля хочет, чтобы у них с Антоном ничего не получилось.

– Это вы ничего не понимаете, – пожала она плечами. – Во всяком случае в любви. Что вы можете о ней знать?

И выразительно посмотрела на его мягкое, мятое лицо без малейших признаков мужественности – даже бороденка на этой полудетской, полустариковской физиономии выглядела не вторичным половым признаком, а каким-то цыплячьим пухом. Скопец, а не мужчина.

– Я? О любви? – Он задумался. – Очень немногое. Зато самое главное.

– Что же, по-вашему, в любви самое главное? – усмехнулась Мирра.

– Что любить можно или Бога и всех, или какого-то одного человека и больше никого. По-настоящему – никого.

– Да почему же? Нравится вам ходить в церковь и молиться – на здоровье. Любите своего Бога, кто вам мешает! А любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине – это совсем другое.

– Нет, – уверенно качнул головой Бах. – Вы ведь согласитесь, что по-настоящему можно любить только всей душой. А это значит без остатка. На другую любовь ничего не останется.

– Да вы, поди, никогда в жизни ни одной женщины не любили! Только вашего Бога. – Мирра не могла всерьез рассердиться на чудака, но пустой разговор начинал ей надоедать. – Напридумывали себе фантазий и сами же испугались. А в настоящей любви думать вообще не нужно. Нужно быть собой, и всё.

Иннокентий Иванович нисколько не обиделся, а только грустно улыбнулся.

– Ах, на мой счет вы очень ошиблись. Я прошел через искушение и испытание любовью к женщине. И еще не до конца прошел…

А вот это уже было интересно. Мирре теперь про любовь было интересно всё. Даже не так: если не про любовь, то и неинтересно. Стыдно, конечно, но факт.

– Расскажите, – потребовала она.

– Расскажу. Мне ужасно нравится говорить про Ариадну, но редко удается… Ариадна… – Бах повторил имя с наслаждением и снова улыбнулся, но уже не печально, а мечтательно. И лицо сразу перестало казаться скопческим. – Хотя, собственно, что про Ариадну рассказывать? У меня не найдется слов ее описать.

– Очень красивая, да? – с любопытством спросила Мирра.

– Прекрасная! Ну, то есть, я не знаю, как с общепринятой точки зрения. Может быть, она только мне казалась такой прекрасной… – Эта мысль, по-видимому новая, встревожила Баха, однако ненадолго. – Но ведь этого достаточно?

– Более чем.

– Мы познакомились в пятнадцатом году. Оба учились на фельдшерских курсах и работали в госпитале. Я, конечно, был много старше и вообще – ну, вы видите, какой я. А она была молодая и… прекрасная. Сам не понимаю, как это вышло…

– Вы полюбили друг друга! – воскликнула Мирра. – Рассказывайте же!

– Нет-нет, ничего такого не было… То есть я ее безусловно. Да и как бы я мог Ариадну не полюбить? – Иннокентий Иванович даже удивился.

– А она вас – нет?

– Если бы так, это бы ничего. Это было бы нормально. Но… – Он сделал рукой замысловатый жест, с трудом подбирая слова. – …Я вдруг почувствовал, что это может произойти. Понимаете? Она так на меня смотрела, так разговаривала, что я почувствовал это и…

– …Испугался, – сурово закончила за него Мирра.

– …Да, я испугался. Что, если придется выбирать, между нею и Ним… Богом? – пояснил Бах, когда она не поняла, – и не договорил, просто вздохнул.

– Зачем же выбирать? Зачем?!

– Да как же? Я уже тогда, в пятнадцатом году, знал, предчувствовал, что грядут времена, когда… или Христос – или тот, кого любишь. Многим ведь пришлось в минувшие страшные годы делать этот выбор. И сейчас приходится. Причем, я подозреваю, что такое происходит не только в нашей бедной стране и не только в страшные годы, а во всякой человеческой жизни. Даже какому-нибудь шведу или швейцарцу в некий миг жизни тоже обязательно приходится выбирать – та любовь или эта. А выражаясь языком физики: одна энергия или другая. Конечная или бесконечная.

– И вы выбрали вашего Иисуса, – с осуждением сказала Мирра. – А ее, Ариадну вашу, оттолкнули.

– Нет, я поступил по-другому. – Иннокентий Иванович оживился. – Я позаботился о ее счастье. Такая прекрасная женщина заслуживает прекрасного мужчину, который будет любить только ее. В госпитале, среди раненых, было много прекрасных мужчин, и я выбрал самого лучшего. Достойнейшего. Благородный, тонко чувствующий, мужественный. Прапорщик военного времени, из филологов. С тяжелым, но не смертельным ранением, после которого на фронт уже не отправят. И, что главное, он был неверующий. Значит, рассудил я, будет любить только Ариадну. Я всё очень точно рассчитал! – Бах гордо поднял палец. – Я сделал так, что они полюбили друг друга. Это было нетрудно. Просто стал назначать Ариадну к нему дежурить, и она увидела, что это за человек. А уж ее-то не полюбить было совершенно невозможно… И всё получилось согласно моему плану. Я был у них на свадьбе шафером. Это был счастливейший день моей жизни!

– Ну да, – мрачно сказала Мирра. Представила принаряженного Баха с белым бантом и идиотски-блаженной улыбкой – передернулась. – А потом что?

– Потом? – Иннокентий Иванович улыбался, наслаждаясь воспоминаниями. – Потом они жили очень хорошо, в Москве – он был москвич. Я у них один раз побывал, чтобы убедиться. И чрезвычайно обрадовался, что так хорошо всё устроил. Они были безусловно и несомненно счастливы.

– А где они сейчас?

Улыбка погасла. Бах посмотрел в окно, закряхтел.

– Он – здесь…

– В каком смысле?

– У него было простреленное легкое. И в Гражданскую войну, в голодное время, начался туберкулезный процесс… Ариадна позвала меня. Я переехал из Петрограда. Я помогал ухаживать за ним. Доставал лекарства, продукты… Но главную помощь я оказал им в самом конце.

– Так он умер? – расстроилась Мирра.

– Да. Я же говорю, он здесь. – Иннокентий Иванович показал на окно. – Я посадил рябину. Ариадна очень любит рябину…

На глазах у Мирры выступили слезы. Что-то она в последнее время стала плаксивой.

– Главную помощь? Какую главную помощь?

– Я разлучил их. Когда приблизился последний этап болезни, мучительный, я поговорил с ним. Я не красноречив, а тут и слова верные нашлись, Бог помог. Я сказал ему: всё, ваша любовь кончается, теперь остается только та, другая. Надо побыть наедине с Богом. Подготовиться. А когда я увидел, что это для него пустые слова, говорю: подумайте об Ариадне, пожалейте ее… – Бах шмыгнул носом. – И он сказал ей: давай попрощаемся, пока я еще человек. Запомни меня нынешним. Я не хочу, чтобы ты видела, как я исхаркаюсь кровью и умру. И на похороны не приходи. Не хочу, чтобы я для тебя умер. Уезжай… У Ариадны в Берлине брат. И она уехала.

– Уехала?! – вскрикнула Мирра.

– Да. Я сам отвез ее на вокзал. Она поцеловала меня, посмотрела так, что не нужно было никаких слов. И уехала. А я перевез его сюда, к отцу Александру. Больной лежал на свежем воздухе, смотрел на небо, на деревья. Перед смертью исповедовался и причастился. Хорошо умер. Покойно. Дай Бог всякому.