Другой путь - Акунин Борис - Страница 84

Вот я вплотную подошел к тому, ради чего затеял всё это длинное, противоречивое и местами – сам вижу – не слишком убедительное исследование.

Как избавить НЛ от черствости по отношению к миру, а аристономию – от сухости и эмоциональной несогретости? Я бы не хотел, чтобы аристономический путь предназначался исключительно для аскетов, которые ради Служения отказываются от Любви. Такие подвижники, наверное, необходимы, но их не может и не должно быть много.

Как сделать НЛ открытой миру, а аристономию – открытой Любви?

Неужели нельзя жить правильно и в то же время счастливо?

Неужели никак невозможно соединить два эти Пути – аристономию и Настоящую Любовь?

Неужели нельзя полноценно заниматься большим, благородным делом, приносящим пользу человечеству, и в то же время не жертвовать Любовью?

Не получится ли найти формулу жизни, которая соединит достоинства Большого и Малого Миров, не порождая между ними конфликта? Возможен ли Путь, который я называю Настоящей Настоящей Любовью?

В следующей, заключительной главе я попробую это сделать.

(Фотоальбом)

– Сегодня исторический день, – торжественно объявила Мирра. – Клобуков, ты только что удачно схохмил. Никогда бы не поверила. Чего-чего, а каламбура от тебя никак не ждешь.

Шутка была такая. Мирра быстро решила техническую задачу, набросала на бумаге рисунок шва, и ей стало скучно. Взяла отрывной календарь – роскошный, старорежимного вида, весь в золотых завитушках, с церковными праздниками (Антону один прооперированный нэпман подарил) – и прочла вслух, просто так, от нечего делать:

– «Шестнадцатое мая, третье по пасхе воскресенье, начало недели жен-мироносиц». Что за жены такие?

Клобуков со своей половины стола говорит:

– Это же ты жена-мироносица. Моя жена Мирра Носик.

Она удивленно рассмеялась. Приподнялась, заглянула за барьер. Это Антон перегородил письменный стол пополам грифельной доской в полметра высотой. Говорит, Миррин вид отвлекает его, мешает сосредоточиться. Когда они оба сидели, занимались, она его не видела, а только слышала: сопит, как ежик, и постукивает – мелом по доске что-нибудь запишет и сотрет, привычка у него такая.

Похвала была ему приятна. Мирра мужа комплиментами не баловала.

– Да, неплохо получилось, – скромно признал он. – Ты что томишься? Уже приготовилась? Гляди. Хорошо себя покажешь – будет тебе зеленая улица. Прошляпишь что-нибудь – о продолжении забудь.

Она с досадой:

– Хватит меня стращать, а? Я стараюсь не психовать, а он… Посмотри лучше – как тебе? Который лучше?

Показала рисунки швов. Он посмотрел, одобрил все три варианта, но посоветовал обвести карандаш тушью – получится наглядней и солиднее.

Совет был правильный. У Мирры снова появилось, чем заняться.

В комнате опять стало тихо: с одной стороны стола постукивал мел, с другой поскрипывало стальное перо.

Вообще-то это называется «счастье», подумала Мирра. Они вместе, рядом, и каждый занят своим делом – любимым, важным. Антон составляет план анестезии для сложной трепанации, но это обычная его работа, а вот Мирра готовилась к первой в своей жизни профильной операции. Не самостоятельной, конечно, а в качестве второго хирурга, однако со своим ответственным участком работы. Ни в коем случае нельзя ударить лицом в грязь.

То есть сама-то операция были не ахти какая мудреная – секторальная резекция молочной железы на предмет удаления зрелой фиброаденомы. Но не в резекции дело.

Хирург, профессор Клейменов, увидел на практическом занятии, как Мирра кладет на лайковой коже косметический шов собственного изобретения. Похвалил. Предложил ассистировать – он собирался оперировать какую-то свою знакомую. Сказал, та ужасно волнуется, что грудь будет обезображена.

Мирра пошла знакомиться с пациенткой. Поговорила с ней, выслушала всю жизненную историю – научилась у Клобукова вызывать людей на откровенность, хотя хирургу это вроде и ни к чему.

Больная Щетинкина, 1890 года рождения, имела мужа на восемь лет младше.

– Люблю моего Семочку ужасно, – всхлипывала она, округляя влажные карие глаза. – И он меня любит. Уткнется сюда, – она показала на свой внушительный бюст, – целует, потом голову спрячет между грудями, как котенок… Я от этого прямо как варенье вся делаюсь. Но лет-то мне сколько? А Семочка у меня, как младенчик, ни одной морщинки. Куколка! А у меня, глядите, и так уже висит всё, хотя я нарочно не рожала, шесть абортов сделала, только бы себя сберечь. А доктор мне фотоснимки показал, какая у меня после операции грудь будет – кошмар, ужас! Одна такая, другая сякая, и рубец этот жуткий! Как я Семочке покажусь? Он меня бросит, и правильно сделает… У-у-у-у! – И завыла так горестно, безнадежно, что дуру стало невыносимо жалко.

– Шрам получится аккуратный, насчет этого не беспокойтесь. Келоидного рубца с моим швом не будет, обещаю… Но размер, конечно, получится неодинаковый. Если только…

Тут Мирре пришла в голову дерзкая идея, о реализации которой на своем пятом курсе она еще и не мечтала.

– Смотрите, что можно сделать… – Она стала рисовать на бумаге, вкрадчивым голосом объясняя: – Вот какие груди у вас сейчас. Да, имеется возрастное обвисание, это явление совершенно нормальное и естественное, происходящее вследствие ослабления фиксации и понижения сопротивляемости тканей… После операции профессора Клейменова получится вот так. Линия сбоку – это шрам. Ровненький, но все равно видный.

– Как дыня, от которой кусок отъели, – заплакала Щетинкина. – Если Семочка уйдет, я руки на себя наложу!

Мирра продолжала рисовать.

– А можно сделать вот такие. Поменьше, но упругие, твердые, красивой формы. Хотели бы вы такую грудь?

– Жизнь бы отдала, – свирепо ответила пациентка. – А можно? Профессор сделает?

– Нет, профессор не сделает. А я могу. Но нужно, чтобы он разрешил. Если вы потребуете, и настойчиво – он не сможет отказать.

Затея была рискованная. Заговор за спиной главного оператора – за такое могут в шею выгнать.

– Что это я вас подговорила – молчок. Скажите: хочу косметическую ремодуляцию груди. Мол, слышала, что в Европе сейчас делают. Запомните?

– Косметическая ре-мо-ду-ля-ция, – повторила Щетинкина благоговейно, будто молитву.

– Он станет говорить, что у нас такого нет, а вы стойте на своем. Профессор скажет мне, что операция откладывается, потому что больная блажит – ремодуляцию ей подавай. И тут я рраз ему на стол готовый план.

– А он есть, план этот? – Пациентка жадно смотрела на рисунок. – Даже если нету, я все равно согласная. Вцеплюсь в Архип Петровича – не отстану! Только докторша, родненькая, сделай мне такие!

План не план, но принцип операции Мирре был известен – недавно она с клобуковской помощью прочла и законспектировала тематическую подборку из немецкого хирургического журнала. А к тому моменту, когда ее вызвал профессор Клейменов, чтобы сообщить о внезапно возникшей проблеме, был готов и план. «Надо же, какое совпадение, – бесстыже изобразила она удивление. – А я как раз решила взять косметическую ремодуляцию грудных желез в качестве дипломной разработки. Там всё не так уж сложно. Операция состоит из трех этапов…»

И уверенно, рисуя на бумаге, объяснила:

– Полная незаметность рубца достигается тем, что он переносится в подгрудную складку. Конечно, это далековато от нашей фиброаденомы, вам будет неудобно работать… – Тут она нарочно сделала паузу. Профессор самолюбиво хмыкнул: «Ну, это, положим, пустяки. Дальше что?» – Сосок перемещается на новое место, выше. Там делается удлиненно-овальный разрез. Сосок подтягивают кверху и вшивают. Стягивая дефект, образовавшийся в результате резекции фиброаденомы и заодно убрав еще какое-то количество жировой ткани, придаем груди нужную форму. Обвислость пропадает, обретается упругость. Потом делаем аналогичную процедуру со второй, здоровой железой, чтоб получилось симметрично. Вот и всё. Когда прооперированная женщина стоит или сидит, шрама в подгрудной складке вообще не видно. Когда лежит, с моим косметическим швом будет просто тонкая белая полоска.