Предсказание будущего - Пьецух Вячеслав Алексеевич - Страница 63

— Какая теперь жизнь, — ответил Владимир Иванович. — Скука одна. Это вам весело: вы и детишек учите, и чего-то там сочиняете. Кстати, что вы там сочиняете?

Я отозвался не сразу, так как, слушая Владимира Ивановича, я про себя изумлялся тому, что вот сидит передо мной литературный герой и смотрит на меня, жестикулирует, говорит…

— Да ничего не сочиняю, а все описываю, как есть, — наконец отозвался я. — Вот опишу все, как есть, а из этого выйдет предсказание будущего.

— Ворожите, стало быть, — сказал Владимир Иванович и не по-хорошему ухмыльнулся.

— Да нет, уж какая тут ворожба. Без малого научный анализ, как в Гидрометеоцентре.

— Все-таки удивляюсь я на нашего брата: в стране гречневой крупы нет, а они будущее предсказывают! И на кой оно вам сдалось, это будущее? На хлеб его, кажется, не намажешь!..

— У вас, Владимир Иванович, прямо какой-то гастрономический подход к философским вопросам. На хлеб будущее действительно не намажешь, но поскольку наше народное будущее — это не просто будущее, а из ряду вон выходящее будущее, то к нему следует быть готовым.

— Это за что же нам такое отличие: у всех народов будущее как будущее, а у нас опять не как у людей?

— Этого так просто не объяснишь. Тут надо принять во внимание и особенности нашего национального характера, и особенности нашего общественного устройства, и особенности нашего недавнего прошлого. Возьмем хотя бы наше недавнее прошлое: в течение последних десятилетий мы прошли через такие мучения и передряги, через которые другие народы не пройдут и за несколько сотен лет. Должны тут быть какие-то исключительные следствия или нет?

— За народы я не ответчик, а за себя скажу: вот я, как говорится, прошел огонь, воду и медные трубы, а никаких исключительных следствий не примечаю. На пенсию спровадили — вот вам и все следствия…

Эти слова Владимира Ивановича меня огорошили, поскольку они подтачивали мою футурологическую идею. Кроме того, меня неприятно тронуло то обстоятельство, что мой персонаж, еще не облекшись в литературную оболочку, уже кобенится и бунтует.

— Хорошо, — сказал я, — а что вы думаете делать дальше?

— Как что? — сказал Владимир Иванович. — Жить буду, скучать буду в качестве рядового пенсионера.

— И все?

— И все.

«Вот дает! — подумал я, сердито глядя на Владимира Ивановича. — Без ножа режет! Ну просто голыми руками душит выстраданную идею!»

Сначала я так огорчился этому разговору с Владимиром Ивановичем, что шел из школы домой, не разбирая дороги, какими-то закоулками, а возле булочной чуть было не угодил под велосипед. Но уже дома, хлебая грибные щи, я вдруг подумал, что на то провидение мне и вручило перо, чтобы художнически осмысливать реальное бытие и как угодно перекраивать его в интересах своей идеи. Это соображение меня успокоило, и после обеда я принялся за работу.

Захватив запас бумаги, две ручки, резинку и карандаш, я закрылся на кухне и уже поставил с краю стола портреты Чехова и Толстого, как на кухню явилась Елизавета.

— Папа, — спросила она, — я тебе не помешаю, если помою посуду? Мама велела помыть посуду.

— Господи! Ну конечно же, помешаешь! — воскликнул я и скорчил страдальческую гримасу.

Елизавета, нахмурившись, удалилась, но вместо нее пришел немедленно Александр.

— Спроси меня, пожалуйста, что бы я сделал, если бы был злым волшебником? — молвил он.

— Ну, что бы ты сделал, если бы был злым волшебником?

— Я бы сделал так, чтобы твой «Спартачок» вылетел во вторую лигу.

После того, как Саша ушел, за стеной заплакал соседский ребенок.

Оставшись один, я прежде всего перечитал тот кусок, который написал во время своей болезни, и поступил неосмотрительно, потому что я прочитал его и оцепенел — настолько это было нехорошо. Я просто изумился тому, что я в состоянии писать настолько нехорошо, но затем я сказал себе: «Одно из двух: либо моя идея действительно с червоточинкой, и тогда естественно, что ее художественная реализация с самого начала не вытанцовывается, поскольку фальшивая задача неизбежно влечет за собой фальшивое исполнение, либо я к себе придираюсь». Мне почему-то казалось, что я к себе именно придираюсь. Впрочем, это было легко проверить — достаточно было дать для прочтения мой увертюрный кусок компетентному человеку, и все станет ясно, как божий день. Я начал мысленно отыскивать этого человека и уперся в редактора Сидорова — больше некому было дать. «Конечно, — сказал я себе, — Сидоров тяжелый человек и говорит загадками, но, с другой стороны, больше некому показать». Тогда я приписал к своему куску специальный финал, который, по моему мнению, сделал его цельным и придал ему видимость самостоятельного произведения, составил коротенькую объяснительную записку и на другой день отправил пакет в журнал.

2

Как уже было сказано, свидание с Ольгой Иовой совершилось само собой. Произошло это в результате таких неприятных перипетий…

В понедельник я на переменах старался не выходить из класса, чтобы ненароком не повстречаться с Наташей Карамзиной; в субботу я был спокоен на этот счет, так как по субботам наши девятиклассники ходят в учебно-производственный комбинат.

То ли на третьей, то ли на четвертой перемене ко мне в класс пришла Валентина Александровна и распорядилась:

— Чтобы сегодня после шестого урока заявление лежало у меня на столе.

— Не будет никакого заявления, — сказал я.

— А хотите, я вам прямо сейчас строгий выговор объявлю?! — предложила Валентина Александровна, сощурив по-прежнему светящиеся глаза.

— Это за что? — удивился я.

— Ну, положим, повод мы всегда найдем. В действительности же за то, что вы подговариваете детей организовать депутации в вашу пользу. За это не то что выговор, за это четвертовать мало!

— Какие дети?! Какая депутации?! — воскликнул я.

Валентина Александровна ничего не ответила; она посмотрела на меня обжигающими глазами и ушла, зловеще-аккуратно притворив за собою дверь.

После разговора с Валентиной Александровной я немедленно пошел разыскивать Богомолова, чтобы выяснить, не он ли наплел директрисе про мифические детские депутации. Однако Богомолова я застал подло-непроницаемым, и на все мои вопросы он отвечал одними и теми же загадочными словами:

— Вот вы не поехали давеча в прокуратуру — теперь расхлебывайте!

Тут я сообразил, что во избежание дальнейших неприятностей нужно срочно ехать в прокуратуру, то есть не в прокуратуру, а для начала в юридическую консультацию, иначе Богомолов заварит такую кашу, какую мне сроду не расхлебать.

После шестого урока я отправился на улицу Чехова, где была единственная известная мне юридическая консультация. Из-за того, что всю дорогу меня мучили предчувствия серьезной беды, порог консультации я переступал в крайне нервном, даже паническом состоянии. Я прошел пустынный коридор, обставленный стульями, и первая живая душа, которую я увидел, была Ольга Иова, сидевшая за пишущей машинкой и смотревшая на меня припоминающими глазами. Я остановился перед ней и тоже стал вспоминать, зачем мне давеча нужно было ее увидеть.

— Я вас сначала не узнала, — сказала Оля и улыбнулась. — А сейчас, когда вы на меня так смешно посмотрели, я вас сразу узнала. Ведь вы в папиной школе работаете, верно?

— Мне, Оля, нужно с вами поговорить, — сказал я несколько растягивая слова, поскольку я еще не припомнил, зачем мне нужно было ее увидеть, и судорожно придумывал повод как-нибудь навязаться. — Вы не беспокойтесь, ничего особенного, просто нужно поговорить.

Оля немного удивилась и стала закуривать сигарету, видимо, что-то думая про себя, потом сказала сквозь дым:

— Я скоро кончаю. Если хотите, то подождите меня немного.

Я с радостью согласился ее подождать — с радостью потому, что у меня выкраивалось время припомнить, зачем она мне понадобилась, и обмозговать тему для разговора. Как только я перестал понимать, зачем нахожусь в юридической консультации, я сразу припомнил, что знакомство с Ольгой имеет для меня прямое литературное значение, поскольку в ракурсе футурологической идеи она для меня была, так сказать, носителем следствий прошлого и знамений будущего; но по второму пункту мне ничего не удалось выдумать, то есть я никак не мог сочинить предлога, существенного настолько, чтобы тащиться в юридическую консультацию и беспокоить, в сущности, незнакомого человека. И время-то уже было такое, что Ольга вот-вот должна была появиться…