Исповедь любовницы Сталина - Гендлин Леонард Евгеньевич - Страница 81

Принесли чай, кофе, бутерброды. Я с удовольствием поела.

— Г. М., умоляю вас, поговорите с И. В., чтобы он разрешил мне остаться в Москве.

— Как на это посмотрит дирекция театра?

Я не успела ответить, Поскребышев пригласил в кабинет Сталина.

И. В. я не видела несколько месяцев. Сталин был бледен. Он сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку. Как только вошла, он поднялся навстречу. Миниатюрным ключиком открыл двери. Мы прошли в коридор, снова массивные двери, опять узкий коридор, затем нарядная гостиная.

— Верочка, — спросил он устало после длительной и тягостной паузы, — вы твердо решили остаться в Москве?

— И. В., миленький, и вы еще спрашиваете?

Его жесткое лицо подобрело.

— Согласен. Когда наступит необходимость, мы специальным самолетом отправим вас в Куйбышев. Дирекция театра обо всем осведомлена. Продукты у вас будут. Вам не страшно быть одной?

— Если вы не испытываете чувства страха, то почему я должна бояться?

Сталин улыбнулся.

— Идите за мной!

Мы вышли в другие двери, замаскированные в книжном шкафу. Два генерала и группа военных сопровождали нас до выхода из метро. Мы сели в закрытый, бронированный автомобиль, в котором находились высокие чины охраны.

— В Кремль! — распорядился Сталин.

Сначала мы въехали в ангар, затем попали в ярко освещенное пространство.

— Перед нами подземная Москва, — тихо проговорил И. В. — Здесь имеется световая система регулирования транспорта. На подземных заводах работают государственные преступники.

Остановились у небольшого, огороженного высоким забором^ одноэтажного здания. Кругом — вооруженная охрана. Открывшая двери Валечка пригласила в столовую. Грудным голосом она спросила:

— И. В., на сколько персон накрывать?

— Больше никого не будет. — Он обратился ко мне — В этот дом, Верочка, мы не любим пускать народ. Даже моя дочь Светлана здесь никогда не была. Дети не все должны знать.

Зашла Валечка:

— И. В., разрешите доложить?

— Говори, что тебе надо?

— Комнаты все прибраны, постельное белье сменено, в Кунцево, в Семеновском, в Кремлевской квартире наведен порядок.

Сталин поблагодарил. От непривычной обстановки почувствовала легкий озноб. И. В. соединили с Маленковым:

— С Хрущевым говорить не буду. До утра прошу меня не беспокоить. Вы не маленький, научитесь сами решать государственные вопросы.

Стареющий Сталин мечтал забыться, уйти от страшной действительности, хоть на миг спрятаться от военного хаоса и российской неразберихи.

В конце мая на пороге своей квартиры увидела номинального мужа Дмитрия Семеновича Мчедлидзе-Юж-ного. В тот момент на меня нашел столбняк.

— Вера, — спросил он, — можно к тебе зайти или будем стоять и смотреть друг на друга?

Поскольку он был моим гостем, я находилась в более выигрышном положении.

— Раз молчишь, тогда мне придется начать, — сказал он нервно. — Пора кончать эту ерунду. Пожили врозь и хватит. Я получил назначение в Тбилисскую оперу, предлагаю тебе ехать со мной. Нас ждет интересная творческая работа. Параллельно будешь летать на спектакли Большого театра в Куйбышев.

С удивлением посмотрела на него. Опустив глаза в пол, Мчедлидзе проговорил:

— Он не станет возражать.

— Дима, сегодня я не готова к этому разговору.

— Когда можно позвонить или заехать?

— Езжай в Тбилиси, я напишу тебе.

Несколько раз летала в Куйбышев. Театр требовал, чтобы я оставила Москву, но меня часто вызывали на правительственные концерты и спектакли. Спорить с Маленковым никто не хотел, его боялись, как огня. Сталин был очень загружен.

Ко мне приехал Маленков, мы вместе поужинали. Он сказал:

— Москва на осадном положении, товарищ Сталин рекомендует вам уехать в Тбилиси. Завтра привезут пропуск и билет. И. В. согласен на ваше примирение с мужем.

Я выронила из рук чашку с блюдцем. Овладев собой, сказала:

— Пусть ОН скажет мне об этом. Я не собираюсь уезжать из Москвы.

— Вы мне не верите? Разве я вас когда-нибудь подводил?

Я заупрямилась:

— Дайте мне возможность с ним встретиться!

— Через час попробую соединить вас по телефону, хотя это очень трудно.

Я не могла ни на чем сосредоточиться. Неужели пришла долгожданная свобода? Подошла к трюмо, на меня смотрела статная и все еще интересная женщина. Из гардероба достала самое нарядное платье. Быстро сделала прическу, взбила волосы. Из тайничка вытащила довоенный флакончик ароматных французских духов. Надела модные туфли и стала ждать. Интуиция подсказывала, что уехавший Маленков непременно сдержит слово. Не шелохнувшись, в ожидании просидела пять часов. Соединяя с И. В., Маленков попросил его не задерживать.

— В. А., здравствуйте, — произнес Сталин, как всегда гортанно. — Какое у вас настроение, товарищ Давыдова? Отличное? Надо повидаться!

— Я готова, буду рада вас видеть.

За мной приехал Поскребышев. В машине он сказал:

— Я не знал, что ваш супруг дружит с Берия. Л. П. познакомил его со Сталиным. Сегодня И. В. в бодром настроении, Информбюро передало хорошие сводки.

Сталин попросил меня принять участие в концерте для генералов и старших офицеров Московского гарнизона. Затем мы поднялись в его квартиру.

— В. А., мы от вас ничего не должны скрывать, — проговорил он без особого энтузиазма. — О положении в стране вы знаете не хуже меня. На фронтах имеются неудачи, не все гладко, как хотелось. Наши солдаты разучились стрелять. Целые подразделения сдаются без боя и молча идут в фашистский плен. Я очень устал. Вам лучше всего уехать. Пока разрешаю вернуться к мужу: вам надо думать о будущем.

Я подошла к нему. Он поцеловал меня в лоб.

В Куйбышеве спела 10 спектаклей, затем поехала в Тбилиси. Дмитрий Сергеевич дал слово ни о чем не спрашивать.

В 1943 г. мне присвоили звание заслуженной артистки Грузинской ССР. Поскребышев приедал поздравительную телеграмму. Маленков поздравил по телефону:

— Не горюйте, мы скоро встретимся в Москве, ваша квартира цела.

В сентябре 1945 г. Большой театр вернулся в Москву. Я снова в своей квартире. Послевоенная Москва стала мне еще роднее и ближе. Я не могла на нее насмотреться. Заново знакомилась с этим необыкновенным городом. С наслаждением бродила по старым улицам и переулкам. Я была уверена, что на мою душу после всех разочарований, пережитых страстей, ухода друзей сошло, наконец, долгожданное спокойствие. На деле оказалось, что любое счастье короче летнего ливня. Первый послевоенный отпуск собиралась провести в Москве, мечтала походить по театрам, музеям, порыться в книжных магазинах. В этот сентябрьский день, когда солнце скрылось, но долго еще на горизонте, в полосе багряных хмурых туч, над самой землей висел закат, а с другой стороны из призрачной безмолвной дали уже выплывала полная луна, с каждой минутой все ярче становился ее причудливый свет, посеребривший травы и прикрывший землю легким тюлем, тишину прорезал телефонный звонок.

— В. А., вы узнали, кто говорит?

— И. В., я всегда узнаю ваш голос.

— Как у вас со временем?

— Сегодня у меня сольный концерт в Доме ученых.

— Что поделывает ваш драгоценный муженек?

— Спасибо, он здоров.

— Завтра у вас выходной день, в девять часов утра придет машина. До свидания'.

Снова забилось беспокойное сердце. Неужели Он не остыл? Несмотря на годы войны, у него наверняка были женщины. Зачем я ему сдалась? Я знала и понимала, что муж ревнует к прошлому, что он болезненно переживает мое отсутствие, хотя ему продолжают звонить девицы всех возрастов и умоляют о свидании. Мы по-прежнему живем на разных квартирах. Для общества мы — нежно любящие муж и жена. Сколько времени может продолжаться эта двойственность? Прожитая жизнь кажется бесконечно длинной и в то же время незаполненной. На сцене оперных театров я спела много партий. Я изображала женщин умных, сильных, волевых. Что еще было в моей жизни? Сталин, Тухачевский, которого любила, подлейших из подлых Ягода, незабываемая Надя Тузова, воинственный карлик-недо-носок Ежов, его жена марксистка Тоня, белесый По-^ скребышев, тучный Маленков, липкий Вышинский, тем-* пераментный Лакоба, слюнтяй Зиновьев, безрадостное замужество, чудовищные процессы, бабские сражения в театре, незабываемый вечер, синее море, тихо плывущая лодка, нежный и грубый, талантливый Борис Пильняк, его рассказы и повести навечно вмурованы в мою память; Горький и Пешкова, А. Толстой и Кира Андронникова, Авилова и Мария Павловна Чехова… Так в думах прошел день. В Дом ученых пошла пешком. Я вглядывалась в освещенные окна высоких домов, сердце сжималось от радости, что не все сложили головы на ратном поле, что вот горит окно, что хозяйки возятся на кухне, что люди продолжают чему-то радоваться.