Моряна - Черненко Александр Иванович - Страница 38

Помолчав, рыбачка скорбно добавила:

— А так ничего и не слышно о Васятке.

Собираясь уходигь, она вдруг заговорила быстрее, взволнованно:

— Сказывают, будто под Долгими островами тюленщики сняли четверых относных ловцов. И в городе и в районе про то слышно... — Ильинична подумала, потом тихо сказала: —А про Васятку не чуют, не ведают.

У рыбачки стремительно хлынули слезы. Костя нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Не надо, маманя, — попытался успокоить он Ильиничну. — Рыбачке горевать — только море гневить.

Смахивая полушалком слезы, Ильинична согласно закивала головой:

— Правда, сынок. И то правда... Знамо дело, кто в море не бывал, тот и горя не видал.

Одни ловцы молча отходили в сторону, другие, крякнув, переводили затуманенные взгляды на переполненный рыбой дедушкин кулас, что под солнцем ослепительно блестел серебряною чешуей.

Древний дед, как по изведанным тропкам, гнал кулас по проглеям на рыбоприемный пункт, — лодка шла в самый раз по черным межльдиньям. Уж не в самом ли деле дедушка Ваня видел все, как говаривали ловцы, внутренним оком, душою?..

К берегу приближалась бударка, что все время натыкалась на льды; человек с багром в руках продолжал бестолково метаться по посудине.

— Эка дурень! — не вытерпел Макар-Контрик, пристально следивший за неведомым человеком.

Когда бударка вошла в узенькую проглею, извилистой дорожкой бегущую к берегу, и крепко ударилась бортом о края льда, Макар даже подпрыгнул и, сложив ладони рупором, что есть силы крикнул:

— С кормы надо пихаться! С кормы!.. Слышь?!. С кормы, говорю!.. Посуду срежешь, дурья твоя голова! С кормы пихайся!

Ловцы, с любопытством наблюдавшие за незнакомцем, двинулись по берегу дальше, оставив Ильиничну с Костей и Сенькой.

Впереди всех шел Макар; опасаясь, как бы не срезал человек посудину во льдах, он без умолку повторял:

— С кормы пихайся! С кормы!

Ловцы, неторопливо, вразвалку шагая, громко переговаривались:

— Что за гость?

— Откуда такой фертик?

— Не нашинский, видать.

— Городской!..

— А багор-то держит, будто трость!..

Посмотрев в сторону ловцов, Ильинична двинулась домой.

— Маманя, — остановил ее Костя Бушлак. — А может, среди этих-то четверых, что тюленщики под Долгими сняли, и Василий как раз? Слух тут такой есть.

Горько улыбаясь, рыбачка остановилась и попрежнему запричитала:

— А может, а может... И бабка Анюта тогда гадала: чудо выходило... Район-то вот запрос сделал, а ответа все нету и нету.

Она жалостно посмотрела на молодого и крепко сложенного Костю, точно хотела ему сказать: «Вот и сам ты собираешься в море, а кто знает, вернешься ли?..»

Будто чуя думу рыбачки, Костя шумно вздохнул, отвел глаза в сторону и негромко сказал:

— Скоро, маманя, дойкинские посуды уйдут под Долгие. Глядишь, и разузнают про Ваську. А там и мы выбежим в море. Тоже узнаем что-нибудь.

— Спасибочко, сынок, за доброе слово... — Ильинична благодарно кивнула головой и снова двинулась в поселок; она тяжело опиралась на ивовый посошок, который чуть ли не наполовину уходил в зернистые пески.

На пригорке, увязая в песках, стояли исчерна-серые, захлестанные штормами ловецкие дома; крыши их были в густой зеленой плесени от бесчисленных морян и частых сырых туманов.

Ильинична остановилась и, помахав узелком, позвала Бушлака:

— Поди-ка сюда, сынок! Совсем забыла...

К рыбачке вслед за Костей зашагал и Сенька.

Развязав узелок, Ильинична вынула из него конверт и, передавая Косте, попросила:

— Сходи, сынок, к Маланье Федоровне. Почитай ей. От Катюши это... Устала я очень. Скажи, вечером зайду и все выложу ей про дочку.

— От Катерины Егоровны письмо? — Костя в удивлении вертел в руках конверт.

Рыбачка заулыбалась, любовно оглядывая ловца.

— Тут и тебе и Маланье Федоровне — заодно... Катюша-то на заводе — сама хозяйка! Это она все устроила: и радио пустили по городской волне на Каспий, и в район бумажку повезли о помощи... Все она, все Катюша. — Ильинична пристально посмотрела на ловца. — Про тебя, может, не раз и не два спрашивала. Вот как!..

Взглянув на Сеньку, Костя сунул конверт в карман и бережно взял Ильиничну под локоть:

— Пойдем, маманя, провожу тебя.

Сенька повернул к ловцам, которые собрались у бударки незнакомца, уже приставшей к берегу.

Неведомый человек, спрыгнув с лодки и озорно посмеиваясь, громко спросил:

— Где тут Василий Сазан живет?

— А ты кто будешь? — полюбопытствовал Макар.

— Тебя это не касается! — развязно ответил человек. — Где Василий живет, спрашиваю?

— В относе он... — начал было Макар.

— Дом где его? — резко оборвал ловца приезжий. — Живет где он?

— Да в относе же, говорю, Василий...

— Ну и бестолочь! Дом, спрашиваю, его где?

Ловцы удивленно переглянулись, а Макар, нахмурясь, молча отошел в сторону.

Незнакомец глубже надвинул на лоб серую с длинным козырьком кепку, из-под которой торчали большие острые уши; заметив подходившего Сеньку, он пошел ему навстречу и, ухарски подмигнув, спросил:

— В котором тут доме Василий Сазан живет?

Кивнув на проулок, Сенька растерянно пробормотал:

— Направо от угла, третий... Желтый, два окна.

Приезжий быстро подался в поселок; Сенька успел только заметить его вертлявые зеленоватые глаза.

Ловцы заговорили разом: — Что это за птица?

— А сапожки-то, сапожки! Эх ты, маманя родная!

— И галифе по бокам, ровно бочонки, прилажены.

— Из района какой-нибудь!

— Нет, городской!

— И зачем ему спонадобился Васька?

Долго еще говорили ловцы, высказывая разные предположения о том, кем являлся приезжий и зачем прикатил в Островок...

Ильинична и Костя шли медленно, — пески в поселке глубокие, рыбачка круто опиралась на руку ловца.

— Спасибочко, сынок, спасибочко! Замучилась я с этой поездкой. Во-от спасибочко!.. — И ни с того ни с сего стала жаловаться на Василия: — Говорила ему, ка-ак говорила: возьми, возьми с собой, сынок, ладанку! Не гнушайся стародавнего дедовского свычая. Подвесь ладанку на грудь ко кресту, а на нем сам Христос распят... Сбережет тебя ладанка ото всех напастей, ото всяких бед... Еще дед наш с ней в море ходил и сам батька... Надежная ладанка!

Рыбачка остановилась и, расстегнув фуфайку, вынула из-за пазухи на шнурке крохотный розовый мешочек.

— Видал? — рыбачка, перекрестившись, осторожно приложилась к нему губами. — Велела я Васятке надеть эту пречистую, палестинскую... Как упрашивала захватить ладанку в море. А он — куда там! Насмехаться стал. Не взял, дурень, ладанку — вот и беда! А как говорила, как упрашивала! И старый мой тогда в останний раз выбег в море без нее, без пречистой. Вот и сгиб безо времени...

— Ладанкой не утихомиришь, маманя, море, — невесело заметил Костя.

Ильинична задумчиво посмотрела на ловца.

— Да-а, — огорченно протянула она, — оно такое, наше море...

Поддерживая под руку рыбачку, Костя все дожидался, что она снова заговорит о Катюше.

Но Ильинична молчала, продолжая с трудом передвигать разбитые ревматизмом ноги.

Костя наконец сам решил заговорить о своей землячке, однако начал издалека:

— А не видала ты случаем, маманя, в районе Андрей Палыча?

— Ой, как же! Совсем запамятовала... Видала, видала, сынок! Велел передать, что скоро воротится.

— А еще ничего не говорил?

— Нет, ничего, — Ильинична, еле переводя дух, остановилась. — Хватит, сынок. Я этим вот закоулком пройду. Спасибочко.

И только Костя решил спросить старую рыбачку о Катюше, как вдруг из соседнего двора ее громко позвал Цыган:

— Ильинишна!

Цыган подошел к камышовому забору и, слегка приподняв шапку, спросил:

— Узнала что про Ваську?

— Ох, нет...

— Так вот слушай. Я встретил под Маковом человека... — Цыган шагнул к калитке и предложил Ильиничне: — Да ты зайди к нам на минутку.