Моряна - Черненко Александр Иванович - Страница 58

На другой день Глуша стирала батькино белье, на третий шила, латала. Входившему в сторожку Егорычу она каждый раз напоминала, чтобы хорошенько вытирал он ноги. Маячник послушно пятился в сенцы, добродушно ворчал, называя ее выдумщицей и барыней.

А сейчас она встретила отца настойчивым вопросом, не подняв даже головы от иголки:

— Когда же домой, батяша?

— Завтра, дочка.

— Опять завтра! — и она сердито отложила шерстяные носки в сторону.

— Маячная лампа что-то у меня не ладится, дочка.

— У тебя все не ладится! — не вытерпела Глуша.

— Как ты говоришь? — прикинулся недослышивающим маячник и, хитро прищурив глаз, добавил: — До завтра, думаю, управлюсь с лампой. — Он насупился и отошел к окну.

— Ах, управишься? — зло спросила Глуша.

— Беда! Не ладится маячная лампа. Что с ней такое?! — И старик выскочил из сторожки, заперев ее снова на замок.

А лампа исправно горела.

В этом уверилась Глуша сама, заметив из окна, как упала с вышки ослепительно белая полоса света и, скользя по волнам, пошла на глубьевые, морские пространства.

К подошве маяка непрерывно катились рассеченные лентой света волны, — взбегая на песок, они беспокойно шипели в темноте.

«Ну вот, людям светим, а сами пути не видим. Все: и батяша, и я, и Митя».

А Лешка?

Лешку не могла Глуша вспоминать без улыбки, как ни тяжело ей было сидеть взаперти у старика.

«А все из-за него! — незлобиво упрекала она Матроса. — И чего привязался?»

Осерчав на Лешку, она все же порой жалела одинокого ловца; в нем привлекало ее то, что он хоть и неудачлив в жизни, зато радостен, и среди шуток и смеха в нем горели большие желания, — они и отталкивали и привлекали к нему людей.

Однако Глуша избегала дум о Матросе, хотя восторженная улыбка его часто сверкала перед ее глазами; Глуша думала только о Дмитрии, только его считала себе под стать.

И теперь, глядя из окна на море, где лениво роились волны, перехваченные с маяка яркой холстиной света, Глуша впервые сравнила Дмитрия с Лешкой. Тут ей припомнились слова отца, которые говорил он Дмитрию, о том, чтобы бросал тот Дойкина. Да и Лешка не один раз с неприязнью упоминал о Дмитрии, говоря, что классу в нем нету. Что это такое?.. Припомнились Глуше и другие слова батяши о Матросе: «Хорош парень. Крепок!» И в самом деле, без ноги — ведь не без сердца...

Но почему же так влечет ее к Дмитрию? И правы ли старик и Лешка, осуждая его?

Стоя у окна, Глуша заметила, как вдали неожиданно, сверкнув, зарябили воды.

Полосой налетел ветер. Море глухо зарокотало, покатив к берегу косматые, пенистые валы; волна набегала на волну, взметая кипучие белые гребни. Ветер тревожно завыл в стропилах маяка.

Глуша подошла к зеркалу и отшатнулась — она не узнала себя! — на нее глянуло исхудавшее лицо, под глазами лежала печальная синева.

«Извелась, совсем извелась! Что-то Митя скажет?..» — И жгучая тоска, предчувствие какой-то беды нахлынули на нее. Кутаясь в шаль, она повернулась к окну, присела на подоконник и долго слушала, как тяжело бились под маяком волны. А когда пристальней вгляделась в белую полоску света, что уходила далеко-далеко в море, в тревоге вскочила и простонала:

— Ой! Не Митя ли?..

От берега стремительно понеслась на глубь Каспия посудина под парусами, словно большая белокрылая птица.

Глуша, шатаясь, прошла к койке и уткнулась в подушку. Все думая о Дмитрии, она то засыпала, то вдруг вздрагивала и поднималась, — сердце громко, стучало, хотелось кричать о помощи.

Она опять шла к окну и, глядя на однообразно бегущие на маяк волны, прислушивалась, не спускается ли с вышки батяша.

— Замучил меня! — шептала Глуша. — Замучил вконец!..

Егорыч не приходил до полуночи, отсиживаясь на вышке и выжидая, пока уснет дочь.

Но не всю же ночь топтаться на мостках!..

И как только он, крадучись, заявился в сторожку, Глуша набросилась на него:

— Долго будешь мудровать? Утопить хочешь?..

В гневе она рванула его за рукав.

— Что ты, что ты, дочка? — опешил Егорыч. — Чего ты, родная?

— Родна-ая! — передразнила она. — Была б родная, не измывался бы!

— Постой, постой! — Маячник, отступая, попробовал отшутиться: — Мы ведь, Глушок, с тобой как рыбка с водой!

— Довольно! Наслушалась прибауток!

— Да чего ты, доченька?..

— Не могу! Не могу больше! — продолжала наступать Глуша на старика. — Садись! Говори!

И, подведя отца за руку к столу, она опустилась на табурет:

— Говори, говори! Кому обещал меня?.. Лешке?!

Громко зарыдав, она ударилась головой о стол.

— Ой, дочка! — Старик, обхватив голову Глуши, стал целовать ее, приговаривая: — Чего ты, родная! Да разве я?.. Глуша! Сама выбирай! Известно: рыба ищет где глубже, а человек где лучше... Вот и выбирай, родная ты моя!

Не поднимая головы, Глуша сквозь всхлипывания, с упреком сказала:

— А чего молчал?

— Да чего ты, право! — изворачивался старик. — Потому и молчал, все терпел, пока сама обмозгуешь. Сама должна выбирать себе человека. Сама, дочка!

— Сама-а... — Глуша отвернулась, вытерла слезы.

— Знамо дело, дочка, сама.

— А когда домой поедем? — строго спросила она.

Маячник удивленно подумал:

«А спрашивает как начальник, как старшой!»

— Когда в Островок, говорю, поедем? — еще настойчивее повторила Глуша.

— А хоть завтра, дочка. Прямо с зорькой, — заторопился Егорыч. — Проглеи-то вон как раздались, да и лампа теперь у меня в исправности... — Он хитровато прищурил глаз. — Еле справился с этой проклятущей лампой! Чайку попьем — и тронемся на куласе.

Не раздеваясь, Глуша упала на койку.

— С зорькой, дочка, и тронемся.

Он готов был ехать хоть сейчас — так напугала его столь неожиданная перемена в поведении Глуши.

Никогда не кричала она на отца, никогда не противилась его воле, всегда терпеливо выжидая мучительно долгие отцовские решения.

«Ишь, чего наделал, старый пень! — ругал себя маячник. — Плюнет на тебя — и уйдет. Ну и настряпал делов, старый хрыч!»

Присев у изголовья койки, Егорыч долго глядел на дочь, удивляясь, откуда взялась у нее такая непокорность.

— Не спишь, дочка?

Глуша молчала.

«Дурень! Чертяка старый! — продолжал корить себя Егорыч. — Из ума выжил! Вконец замудровал дочку!..»

В раздумье просидел он до рассвета подле Глуши и все качал головой:

«Эх ты, жизнь!.. А может, еще и обойдется? Обойдется, может?.. Эх, как бы повернулось все по-хорошему!»

...Рано утром, как только вынырнул из-за края моря багряный полукруг солнца, Егорыч погасил лампу на вышке, покурил, посмотрел на розовую зыбь Каспия и недовольно взглянул вправо, в сторону Островка, где кружило белое марево туманов. Закатисто вздохнув, старик медленно спустился в сторожку, чтобы разбудить Глушу.

А дочь уже сама поднялась и хлопотливо приготавливала стол. Они молча пили чай. Старик пытался украдкой заглянуть дочери в глаза, желая дознаться, чего она хочет.

— Налей батьке еще чашечку. Может, и наливаешь-то в последний раз. Эх, дочка, дочка!..

Глуша не ответила.

И, чтобы разжалобить ее, чтобы тронуть внезапно зачерствевшее дочернее сердце, он унылым голосом опять просил, передавая ей свою чашку:

— Налей, Глушок, налей... Может, больше и просить не придется, дорогая ты моя.

И, как раньше сам упрямо молчал, так же упрямо не отвечала ему теперь Глуша, пока сама же не нарушила мучительного молчания:

— Значит, поедем, батяша?

— Сейчас и поедем! — обрадованно откликнулся он и торопливо подул на блюдце.

В ответ старику Глуша. в первый раз за эти дни ласково улыбнулась. У Егорыча радостно зачастило сердце.

«Отошла, — подумал он. — Утихомирилась».

Бросив пить чай, она стала быстро собираться.

Видя, что дочь становится прежней, послушной, маячник осторожно заговорил:

— Так вот... того, дочка...

— Чего ты? — Глуша насторожилась. — Опять начинаешь?