Знаменитые авантюристы XVIII века - Коллектив авторов - Страница 101

Ключи от камеры были у коменданта. Камеру отпирали только один раз в неделю, по средам. Солдат чистил камеру, и после того комендант и плац-майор входили и делали тщательный осмотр. Тренк месяца два присматривался ко всем порядкам и понемногу обдумывал план бегства. Ему удалось расположить к себе некоторых часовых, и они рассказали ему о расположении тюрьмы. Он узнал, что соседняя с ним камера не занята и дверь ее не заперта. Значит, если бы удалось проникнуть в эту камеру, то можно было бы выйти в коридор, а следовательно и дальше. Этого луча надежды для отчаянного Тренка было достаточно, чтобы попытать счастья. Надо было только выйти из тюрьмы и перебраться через Эльбу, а там уже оставалось всего восемь верст до саксонской границы.

Тренк скоро приступил к работе. В камере стоял шкап для необходимой посуды и печка. Оба предмета были приделаны с помощью железных полос или скоб к каменному полу. Тренк прежде всего овладел этими железными полосами; они послужили ему орудием для выламывания кирпичей. Он потом прилаживал эти полосы на место и вколачивал в них гвозди, так что при осмотрах все оказывалось в нерушимом порядке. Потом он начал вынимать с места кирпичи стенной кладки один за другим и тщательно отмечал их номерами для того, чтобы ко времени осмотра уложить их в прежнем порядке; таким образом, до первого предстоящего осмотра, т. е. до ближайшей от начала работы среды, ему удалось разработать стену на глубину одного фута. Перед осмотром он тщательно уложил все кирпичи на их места, швы между ними забил мусором. Из собственных волос он соорудил кисть, разболтал известку у себя на ладони и этой кистью замазал вновь сложенную кирпичную кладку. Конечно, весь расчет был на то, что все осмотры будут происходить регулярно по средам, случись осмотр в другой день — и Тренка как раз застали бы в разгаре его трудов. Но при работе, как ни избегал этого Тренк, все-таки оставался лишний мусор, который надо было тщательно удалять куда-нибудь. Тренк разбрасывал его по полу своей камеры и ходил по нему, топтал его ногами, раздрабливал в мелкий порошок. Потом он собирал этот порошок, клал его на окошко и пропихивал сквозь решетки до наружного отверстия, так что весь этот сор понемногу, крошечными щепотками, высыпался на улицу. Для пропихивания его он устроил нечто вроде щетки, опять-таки из собственных волос, рукояткою же ему служили щепки, которые он отламывал от своей кровати. К окну он ухитрялся пробраться, залезая на верх своего шкапа, откуда можно было достать до внутреннего отверстия окошка. Для того, чтобы судить о кропотливости этого труда, достаточно сказать, что, по расчету Тренка, он таким путем высыпал щепотками через окно и развеял по ветру до 300 фунтов мусора! Часть мусора он еще незаметно рассовал в разных местах своего шкапа, а некоторую часть, отдельные кусочки, выдувал в окошко через трубку, свернутую из бумаги, на манер известной детской забавы. Он ловко научился попадать этими камешками прямо в гнезда решеток, которыми было заделано окошко.

Так работал он непрестанно с утра до ночи целые полгода. За это время он успел разобрать саженную стену, отделявшую его от соседней пустой камеры почти на всю ее глубину, до последнего ряда кирпича. Тем временем подвигалось вперед и его знакомство с солдатами-часовыми; они помогали ему, чем могли: один дал старую железную полосу, другой — старый нож в деревянной ручке. Один из солдат, Гефгардт, очень подробно рассказал ему о расположении тюрьмы. Этот Гефгардт сам решил бежать со службы и оказался драгоценным сотрудником. Он должен был озаботиться приисканием лодки, чтобы переплыть через Эльбу. Он привлек к делу одну еврейку, Эсфирь Гейман, у которой кто-то из родни тоже сидел в крепости. Она подкупила двух солдат, которые во время своего стояния на часах давали ей возможность переговариваться с ним. Тренк соорудил из щеп, отколотых от кровати, длинную гибкую палку, нечто вроде удилища. Он выставлял эту палку в окно, и ее конец опускался до земли. Эсфирь нацепляла на конец этой палки некоторые нужные Тренку вещи, а он осторожно поднимал их к себе; таким путем ему удалось втащить к себе нож, подпилок, бумагу.

Все шло хорошо, все было приготовлено, налажено. Тренк передал еврейке кое-какие письма. Два из них предназначались его родственникам, которые должны были доставить ему деньги, а одно он велел передать министру, графу Пуэбла, который принимал в Тренке большое участие. Граф хорошо принял еврейку и отослал ее к своему секретарю, Вейнгартену. Секретарь оказался еще любезнее, осыпал Эсфирь вопросами, и неосторожная женщина все ему выболтала, весь так хитро задуманный, стоивший Тренку таких неимоверных трудов план бегства. Вейнгартен не подал ей никакого вида, отпустил ее, даже снабдил деньгами, но, разумеется, немедленно довел обо всем этом до сведения начальства.

Не будем говорить о жестокой расправе со всеми прикосновенными к этому заговору. Досталось даже сестре Тренка, в сущности ни в чем не повинной, потому что она еще не успела даже передать брату денег, которых он просил у нее. Ее подвергнули денежному штрафу и присудили уплатить все расходы по сооружению новой камеры в тюрьме для ее брата. Тренк долго ничего не знал; он видел только, что все люди, с которыми он завязал сношения, куда-то исчезли. Наконец верный Гефгардт предупредил его, что для него готовят новую камеру. Фридрих сам приезжал в Магдебург и лично осмотрел и одобрил все, что было приготовлено для Тренка. А наш узник все еще не знал всей правды и хотя понял, что против него что-то замышляют новое, но продолжал деятельно готовиться к бегству. Он уже избрал ночь для своего бегства, как вдруг в эту самую ночь к нему вошли в камеру люди, сковали его, завязали ему глаза и поволокли его куда-то — куда именно, он в этом не мог отдать себе отчета.

В новой камере, куда его привели, ему развязали глаза. Он прежде всего увидал двух кузнецов, которые возились с громадными цепями, лежавшими на полу камеры; эти цепи предназначались Тренку. Ими приковали его за ноги к кольцу, вделанному в стену. Цепи были ужасно массивны и тяжелы и позволяли узнику делать не более двух-трех шагов вправо и влево от громадного кольца, за которое они держались. Но этого мало. Тренка раздели, окружили его талию толстым железным обручем и к этому обручу была прикреплена цепь, имевшая на конце железную полосу в два фута длиною; к концам этой полосы приковали цепями его руки. Покончив все эти зверства, толпа палачей удалилась в гробовом молчании. Тренк слышал только, как с визгом и лязгом захлопнулись четыре массивные двери и прозвенели ключи в тяжелых замках.

Так провел Тренк неописуемую первую ночь своего адского плена. О наступившем дне он мог судить по брезжащему свету, который неведомо откуда вошел в его камеру. Тренк постепенно рассмотрел ее; это была келья в 10 футов длины и 8 ширины. В одном углу виднелся каменный выступ стены, представлявший собою нечто вроде скамьи, на которую узник мог садиться, опираясь затылком в стену. Против кольца, к которому были прикованы цепи, Тренк рассмотрел что-то вроде окна в стене. Оно было полукруглое, имело всего около фута по радиусу и шло в саженной толщине стены изгибом; внутренняя половина этого светового канала шла прямо, а внешняя половина загибалась в пол, к земле. Окно было заделано, как и в прежней камере, тремя решетками, но еще более частыми и короткими. Эта новая камера была выстроена в откосе крепостного рва специально для него, Тренка. Над окном на стене он разобрал даже свое имя, выложенное из крупных красных кирпичей; камера была, значит, отмечена его именем. Ему точно хотели сказать: «Читай свое имя и казнись!». Наружное отверстие окна опиралось почти прямо в землю, так что в самый яркий день в камере лишь чуть-чуть брезжил свет; зимой же, когда лучи солнца не попадали в глубь крепостного рва, в камере царствовали почти полные потемки. Само собою разумеется, что с течением времени Тренк приспособился к этому освещению и так изощрил свои глаза, что стал видеть даже мышей, иногда пробегавших по его жилищу. К довершению жестокости, в самой камере узника была заранее выкопана его могила. На ней лежала заранее изготовленная плита с его именем и с обычным изображением мертвой головы и скрещенных под нею костей. «Живи, пока дух жизни не оставит тебя, — твердила ему ежеминутно эта мрачная тюрьма, — но помни и знай, что ты до конца твоих дней не выйдешь из этой тюрьмы, что в ней тебе суждено умереть и в ней же тебя схоронят; живой ты останешься пока на той же самой пяди земли, которая скроет тебя в себе мертвого».