Кровавый рассвет - Свонн С Эндрю - Страница 46

Пока полицейские докучали ей формальностями, Эйнджел пыталась уяснить для себя, с какого момента все в ее жизни пошло наперекосяк. Но попытка эта не увенчалась успехом, поскольку ее мысли непроизвольно возвращались к последнему звену цепи событий, начавшихся два десятилетия назад, когда ее мать решилась посетить клинику Бенхейма для оплодотворения.

Мысль об этом производила гнетущее впечатление.

«Нет, — подумала она, — угнетает совсем другое: до сих пор я все еще стремлюсь узнать, кто же убил Байрона. А парень-то был дерьмо порядочное, жулик, и Бог весть, кто еще… »

Если бы ситуация оказалась прямо противоположной, Байрон вряд ли стал бы расстраиваться так из-за ее смерти, — в этом Эйнджел была уверена на сто процентов. Ее больное воображение услужливо рисовало ей картины собственных похорон. Она даже представила себе, что Байрон тут же, не теряя времени даром, переключается на Лей.

Еще ее бесило то, что полуслепой лев Бальтазар и тот с первого взгляда раскусил Байрона.

По мере того как копы все более раздражали ее своим формализмом, спираль мыслей раскручивалась все быстрее и быстрее, грозя достичь губительного предела.

Единственным светлым пятном было то, что она наконец получила доступ к видеокому и смогла позвонить адвокату. Это в определенной степени нарушило их планы. Считалось, что моро не могут иметь поручителя или адвокатов. Сделав звонок Де Гармо, она дала волю чувствам и послала копов подальше, порекомендовав заняться неким экспериментальным сексом с гермафродитами. Этого полицейские снести не смогли и поволокли упирающуюся Эйнджел в камеру предварительного заключения.

В камере находился какой-то лысый пинк.

Если смотреть на дело со стороны, то такое действие копов было явно преднамеренным. Ворота камеры отошли в сторону, и ее втолкнули в бетонное помещение с голыми стенами и полом. Она сразу поняла, что копам нужен был какой-нибудь предлог для того, чтобы подвести ее под арест и после визита адвоката. В том, что какая-нибудь зацепка найдется, можно было не сомневаться.

Несмотря на то, что Эйнджел точно знала намерения копов, она все же не смогла удержаться, чтобы не сказать:

— Эй, да это же поджигательница.

Белый человечек в первый раз поднял на нее глаза. Это была женщина.

— Черт! — воскликнула она и, вскочив на ноги, отошла к дверям, предоставляя широкую скамью в распоряжение Эйнджел.

И тут же принялась голосить:

— Вы не можете оставить это существо здесь. Я требую соблюдения прав!

— Я тоже несказанно рада видеть тебя, бритоголовая.

— Этот грызун пытался убить меня, вы не можете…

— Если ты не будешь следить за своей паскудной речью, я придушу тебя.

Вскоре бритоголовой стало ясно, что копов нимало не заботит ее положение, и она повернулась к Эйнджел, которая тем временем заняла в трехметровой камере одну из коек.

— Не подходи ко мне, — сказала она.

Эйнджел никогда не думала, что человеческий страх имеет такой омерзительный запах. Тот факт, что она когда-то прикоснулась к этому безволосому существу, вызвал у нее чувство гадливости и желание немедленно вымыть руки.

— Я и не думаю шевелиться, пинки, — улыбнулась Эйнджел. — Я надеюсь, что у тебя хватит самообладания.

Она посмотрела на парашу, находившуюся рядом с койкой.

Пинки медленно поползла по решетке вниз, пока не очутилась на полу.

— Попробуй только прикоснуться ко мне!

— Не беспокойся, мне неохота тратить потом целый час, выскребая из-под когтей дерьмо.

Пинки, несмотря на то, что когти на лапах кролика не представляли большой опасности, поморщилась.

— Только тронь меня — у меня полно друзей.

— Ага, знаю. Шайка крикливых наркоманов, у которых головы так перегрелись, что мозги потекли. Если ты лучшая и умнейшая из них, то мне и беспокоиться не о чем.

Женщина не двинулась с места, а только бросала на Эйнджел гневные взгляды.

Эйнджел не унималась:

— Что, стояла у бара и глазела, ухмыляясь до тех пор, пока они тебя не сцапали? Вот уж действительно жутковатый образчик расы господ. Будешь тут козлом отпущения.

По всему было заметно, что пинки порядком сдрейфила. Было похоже, что до того инцидента, на который так надеялись копы, уже рукой подать. Эйнджел возбудилась до такого состояния, что теперь ей было плевать на все. Если эта шавка сделает против нее выпад, она о стенку ее размажет, и еще одним мешком дерьма в городе станет меньше. По всем статьям за это ей должны поставить памятник.

Пинки по-прежнему бросала на нее полные ярости взгляды, однако сохраняла благоразумие, поскольку очень боялась за свою жизнь.

— Ну-ну, поговори у меня. Когда мы придем к власти, то сотрем таких как ты с лица земли.

— Кто? «Рыцари»? Ты, должно быть, шутишь!

— Я говорю не о…

Удивительно, что здесь внизу может быть так тихо. Это был новый блок камер предварительного заключения. Здесь пахло машинным маслом и свежим бетоном. Запах параши почти не ощущался. От ближайших соседей их отделяло не менее двух камер.

Почти абсолютная тишина, воцарившаяся во всем блоке, могла свидетельствовать только об одном — что пинки сказала что-то весьма существенное, что заставило тех, кто здесь находился, призадуматься.

Дальше все происходило, как в замедленной съемке. Эйнджел свесила ноги с койки, а пинки вскочила на ноги.

— О ком это ты говоришь?

— Не приближайся ко мне.

Впервые за долгое время Эйнджел снова ощутила присутствие на щеке нового шрама. Он уже стал практически незаметен, ощущалось только небольшое натяжение на щеке. Эйнджел поймала себя на том, что скалит зубы, как какой-нибудь маньяк-убийца. В висках стучало, ноздри щекотал запах крови, которая, как она полагала, появилась из раскрывшейся на щеке раны.

— Ну, говори!

Эйнджел медленно приближалась к пинки. Мышцы ног напряглись, и она с трудом их передвигала.

— Это останется между нами — тобой, мной да теми проститутками, что сидят в трех камерах от нас.

— Ты не посмеешь.

— А кто остановит меня, уродина? Ты так бахвалилась своими друзьями в высоких инстанциях. Почему бы тебе не сказать мне, кто они?