Псаломщик - Шипилов Николай Александрович - Страница 55

– Мишка, не вздумай! – услышал он голос Наташи. Она стояла в дверном проеме чулана. Лица и глаз ее было не рассмотреть в «контровом» освещении, но в голосе еще звучало эхо плача. – Не вздумай, Миша – это мистика… Это выше нашего понимания…

– Курить хочу… – Батраков прицелился в треугольник распахнутого под самою крышей окна мансарды.

Она не слышала. Вся эта история его болезни и наступившая ломка курильщика табака не казалась ей чем-то значительным.

Она продолжала свое:

– Это, Мишка, искушение… Батюшка же нам говорил – помнишь? – «Кто храма не строил, тот не знал искушений!» Это, милый Миша, мистика!..

«Пофигистика… Бермудистика… – отзывалось в черепе Батракова. – Табака три листика…»

И он с занудством человека, бросившего курить, произнес такой монолог:

– Вороны, Натаха, заботятся о своем потомстве! Видно, вороненок выпал из гнезда… А крылья-то слабенькие! Значит, взлететь он не может. Но взрослые вороны охраняют их даже на земле! Понятно объясняю?

Наташа все еще отсутствовала: вот она – и нет ее. Но Батраков нудно продолжал, чтобы не думать о сигарете:

– Взрослые вороны этих падших ангелов кормят, а тут вы с Коленькой случайно идете мимо. И эти бдительные твари сочли вас обидчиками… В таких случаях они дружно обороняют своих птенцов! Почему я не должен перебить их, наглецов, с десяток из-за своего птенца? И я перебью!

– На все Божья воля! Неизвестно кто кого сильней…

Она редко возражала мужу, что обозначало христианскую покорность. Но упрямство ее было тихим и неистребимым упрямством рабы, которая и в рабстве строит свое царство, пусть оно небесное.

– Не силой оружия, – с глубокою верою сказала Наталья, – а лишь непрестанной молитвой можно победить эту нечисть!

– Обязательно помолюсь, когда они лягут кверху лапками…

Батраков мягко отодвинул жену плечом и сбежал по лестницам вниз, на кухню. Там он прямо в упаковке взял со стола и сунул в карман ветровки две ром-бабы.

«Приманка!»

Он вышел со двора.

Ярость и жажда мести пьянили и пошатывали. Винтовка плотно лежала в чехле. Казалось, что она легко и страстно дышит.

– Миханя! Остановись! – кричала Наталья вслед, со стуком распахнувши треугольное оконце под крышей.

«Тщетно, барышня…» – Батраков шел, не оборачиваясь, молодым резвым ходом.

– Успокойся, Натаха: он артист!.. – услышал он обращенные не столь к Наталье, сколь к нему, слова тещи.

«Да, блин, артист! Гоблин, блин! – отозвался внутренне Батраков и ускорил шаг, но скорость тут же отозвалась разлитой болью в ногах… – Куда же так рванул-то, дядя?»

– Егда при-идеши-и-и? – неслось ему вслед на церковно-славянском. Это Наташа так шутила. Так могла шутить только она, венчанная ему жена. Видно, прилетело ей из какого-то псалма. А раньше прилетало из пьес.

«Ну, и слава Богу!.. Она уже шутит…» И подумал вдруг: «А у Мишки-то Лебедева две жены к сектантам ушли…»

Он не знал, зачем бы ему жить без Коленьки и Наташи.

3

… Прошло около часа пути – и вот они, сады смерти.

Батраков так и подумал: сады смерти. Видно, какой-то пьесой навеяло.

Ему нужно взойти на пологую горушку, миновать новую часовню – и вниз, к фамильному, некогда деревенскому кладбищу Перовых, которое теперь находилось в холмистых кущах городской окраины.

Батраков приостыл в виду этих садов.

Как режиссер, он увидел сцену со стороны: человек с ружьем. Сейчас пойдет к часовенке, встретит там лысенького господинчика: где бы, мол, разжиться кипятком, товарищ? Без кипятка, товарищ, совсем плохо – совсем приостыл.

Солнце ушло чуть за полдень.

В плотную кладбищенскую тишину привычно врезался цыганский грай серых ворон. Батраков зарядил ружье пулей с хвостиком стабилизатора и почувствовал спиной легкий озноб: кто-то или несколько кто-то смотрели на него из тенистых зарослей. Никак не выказывая беспокойства, Батраков поднял ружье и пальнул, не целясь, в пятна гнезд. Потом пошел к вершине на своих тяжелых ногах, чувствуя в икрах такую боль, будто их свела судорога.

Часовня оставалась слева.

Кладбищенскими квадратами он шел с передышками в направлении вороньего базара, черно-розовых шапок их грубых гнезд. Он конфузливо оглядывалсяна кресты, звезды и надгробья из камня, добытого стародавними лыткарями. Его увлекло чтение эпитафий. «… Под сим бюстом ангела Божия покоится прах…» Он понял вдруг, что значит выражение «в пух и прах». Это когда земля становится праху – пухом.

Удар вороньего тела сверху в затылок был так плотен, что едва не свалил его с ног, а она ладилась вцепиться в волосы. Но лысеющий Батраков устоял, выругался и стал ширять воздух стволом, как штыком… Летучая крыса тяжко ударила его крыльями, а потом взмыла. Не целясь и не проследив за ней, он успел лишь выстрелить в ее сторону сгоряча. Но справа и слева сверху на Батракова шли еще две летающих биомашины.

«Война!»

Они били его крыльями, они с криками ярости клевали его, сопящего и вопящего, и не давали преломить «монте-кристо». Чтобы высвободить руки, пришлось бросить ружье в траурную кладбищенскую траву, кинуться в нее, а голову накрыть курткой. Непослушные в боли ноги Батраков подтянул к животу. Чуждые его сознанию мысли теснились, мешали одна другой, другая – следующей, как пассажиры тонущего суденышка.

Через мгновение стихло.

И тогда же он услышал каркающий, с ржавчинкой голос:

– Молись, буржуй!..

Батраков мгновенно оперся на локоть и откинул с лица полог ветровки. Перед ним на расстоянии плевка стоял, показавшийся высоким, как дерево детства, черный человек: глаза его, борода, одежда, немытые руки, зубы – все было черным и смрадным. Ружье тестя он держал наизготовку, а целился он в Михаила Трофимовича Батракова. У ног несчастного Батраков увидел слабо шевелящую крыльями серую ворону. С виду – шевелящаяся в порывах ветра кучка ветоши. Похоже, она умирала.

– А-а! – торжествующе воскликнул он. – Я ее, заразу, подстрелил!

Он приподнялся, сел на теплой земле, чувствуя, как оживают отдохнувшие ноги.

– Сидеть! – зычно, для острастки, скомандовал черный человек. – Ты зачем, буржуй, мою маму гепнул?!

Не было страшно. Батраков все еще не понимал смысла происходящего. «Каков трагик!» – подумал он о черном человеке. И спросил с неуместной, может быть, в этом саду иронией:

– А ты кто: ворон здешний?

– За маму я тебя застрелю и зарою!..

Батраков встал в рост – черный сделался на голову ниже.

– Не убий! – сказал Батраков. – Так завещал Господь. И ты не убьешь. Стреляй – ну? – Он просительно вытянул руки и шагнул вперед.

– Не подходи – урою!

– Еще чего! То он зароет, то он уроет! – Батраков достал из кармана ветровки ром-бабы, потом горсть выстрелов. – Видишь это? Чем это ты меня урыть грозишься, о, сын вороны и дятла? Похоже, я тебе сейчас настучу – хочешь?

– Ты-то меня? Не-э-э-т: побрезгуешь… А мне что? Я уже мертвый… Я в могилке живу. Водка есть… А? Что скажешь? – Черный стал пепельным.

– Да недосуг мне по могилам шастать, паренек! – Батраков силой вырвал свое ружье. – Почему ты ее мамой зовешь, кукушонок?

– Убил бы тебя, гада, за маму! Мама тут спокон веков жила! Она меня кормила, она к моей могилке колбасу носила!.. А теперь что? Давай мне, гад, хоть денег! – Казалось, пепельный вот-вот горько заплачет, он уже по-детски лопотал нечто, состоящее из междометий и обрывков знакомых слов, из которых повторялось лишь «дайгад»… «дайгад»…

– Нехорошо, земляк, за убитую маму денег просить… – сказал Батраков, укладывая ружье в кожаный чехол. – А теперь – забирай маму, забирай ноги в руки и двигай по холодку!

– А вы – Родину! Вы Родину-мать продали! – Погрозился бродяга большим, как булава, кулаком.

– Иди! – скомандовал ему Батраков. Он вошел в роль сурового мстителя.

Не шелестела листва.

Только по слабо дрожащим на земле камуфляжным ее теням можно было определить, что веет легкий верховой ветер.