Выбор Наместницы - Школьникова Вера - Страница 133

Ивенна кивнула. Именно так Суэрсен стал герцогством, а не графством, когда присоединился к империи. Через жену князя Аэллин, оказавшуюся сестрой тогдашней наместницы. Энрисса продолжала:

— Вы выйдете замуж второй раз, уже по моей воле. Ваш супруг станет герцогом. Но именно вы будете заботиться об этих землях — так, как это делал ваш муж. И еще одно — вы вернетесь в Квэ-Эро с новорожденным. Мальчик будет считаться вашим сыном от второго супруга и унаследует герцогство.

Собственная боль обостряет все чувства, помогает услышать несказанное, увидеть скрытое:

— Вы уже знаете, что родите мальчика?

Но Энрисса и не собирается скрывать:

— Да. Это будет мальчик. И вы станете ему заботливой, любящей матерью. Точно так же, как другая женщина станет матерью ваших сыновей.

Ивенна все понимает: книга действительно ничего не значит — всего лишь символ поражения, как ключи от сдавшегося города. Вот подлинная цена и расплата. Наместница желает устроить будущее своего бастарда. Взамен — останутся живы близнецы. А Квейга не спасти… и она расплатится сполна. Пусть будет так. Ивенна даже не спрашивает, кто поведет ее к алтарям. Это не имеет никакого значения:

— Я все исполню, ваше величество.

Наместница кивает:

— Не сомневаюсь. Ступайте.

CVI

Законы империи Анра славились своим милосердием — сказывались сотни лет женского правления. Чтобы заслужить смертную казнь, нужно было воистину постараться. Не без оснований считая империю центром вселенной, судьи предпочитали приговаривать преступников к изгнанию, признавая эту кару страшнее смерти. А в последние годы всех, кого можно, отправляли на рудники. В школе столичного храма Хейнара даже говорили, что боги дают человеку жизнь и только боги вправе карать смертью, а посему смертную казнь следует отменить, как противоречащую божественной воле. Но пока что ученые беседы оставались учеными беседами, а Энрисса должна была следовать законам. «Совершивший государственную измену — повинен к смерти» и «Только наместница вправе приговорить дворянина к смертной казни». Судебная канцелярия провела следствие, подготовила обвинительный акт, представила его наместнице, но она должна была вынести приговор двоим обвиняемым: герцогу Квэ-Эро и графу Виастро.

Энрисса вздохнула — она сожалела, что не сдержалась. Граф Виастро не виноват, что оказался слишком проницателен. Но отступать некуда: нельзя приговорить к смерти одного мятежника и тут же пощадить второго. И уж тем более нельзя признаться, что ее величество велела судить графа Виастро по причине плохого настроения. Придется изворачиваться: сначала приговорить, потом помиловать. Пусть возвращается домой и носа оттуда не высовывает со всеми своими догадками. Гнев наместницы давно уже прошел, осталась только досада на собственную уязвимость.

Но что делать с герцогом… Казалось бы, чего проще? Государственная измена, предумышленные действия, повлекшие за собой смерть подданных империи, принуждение к нарушению закона, злоумышление против наместницы и Высокого Совета, и еще не заслуживающие отдельного внимания мелочи, вроде хищения собственности империи, похищение ребенка, находящегося под опекой Короны, использование запретных механизмов. А она все перечитывала и перечитывала обвинение, но так и не подписала. Золотисто-янтарный уют кабинета, смеющиеся парочки в парке, ветка жасмина в керамической вазе — она только сумела прогнать из этих стен призрак смерти, и вот опять? Она собрала бумаги в тонкую стопку, и вызвала секретаря:

— Приготовьте карету. Я отправляюсь в храм Хейнара.

— Прикажете известить храмовый совет? — Недоумевая спросил Ванр. Если наместница хотела посоветоваться со жрецами, это надо было делать раньше. Но Энрисса резко поставила его на место:

— Исполняйте только то, что вам приказано, господин Пасуаш.

Ванр поспешно вышел из кабинета. Он все никак не мог привыкнуть к новому положению дел: раньше он почти всегда знал, что задумала наместница, был не просто секретарем, но советчиком и соратником, или же Энрисса умело оставляла ему эту иллюзию. Теперь он стал даже не секретарем — мальчиком на побегушках, разве что шлейф за наместницей не таскал. Как он сожалел, что не сумел изобразить великую радость, узнав о предстоящем отцовстве. Устал, видите ли, притворяться, свободы возжелал! Вот теперь ходи за бывшей любовницей следом, да жди, когда она решит «вознаградить его по заслугам». Ванр не сомневался, что за награда его ожидает, не знал только, что Энрисса выберет: яд или несчастный случай. Он бы с радостью бежал — да понимал, что наместница не выпустит жертву. Он нервно оборачивался на каждый звук, выбирал самые людные коридоры, потерял аппетит, но каждое утро исправно появлялся перед наместницей с обычным докладом. Ванр не понимал, почему она выжидает, он вообще перестал понимать наместницу. Вот и сейчас, что она собралась делать посреди ночи в храме Хейнара? Уж точно не молиться!

Энрисса не отличалась особым благочестием. Боги ни разу не обращались к ней лично, а к переговорам через посредников она всегда относилась с подозрением. Спрашивать у богов совета — бесполезно, просить она не любила, потому и молилась редко, а если хотела отблагодарить богов за милость — обходилась пожертвованиями. Но эту ночь она хотела провести в храме, среди бирюзовых колонн переплетающихся под потолком, возле статуи Хейнара Справедливого, бога закона, покровителя судей и палачей.

Наместница сидела на выложенных нефритовыми плитками ступеньках, ведущих к статуе. В зале было темно и холодно, на ночь оставляли один факел — негасимое пламя справедливости, призванное разгонять тьму беззакония. Установленный на высокой подставке факел освещал только мраморное лицо бога, но Энриссе и не нужен был свет. До утра оставалось еще много времени, достаточно, чтобы решить. Изгнание было бы лучше всего, лишить титула и пусть уплывает куда угодно, хоть бы и новые земли искать, лишь бы не вернулся. Но тогда нужно отпустить с ним жену и детей, передать герцогство можно будет только разведя кого-нибудь из сестер герцога и выдав замуж повторно, но беда даже не в этом. Изгнать — все равно что простить. Не поймет никто: лорды воспримут мягкость за слабость, народ снова убедится, что дворянам все сходит с рук, даже мятеж, торговые гильдии возмутятся, что Корона не только убытки не возместила, а еще и мятежников прощает. Даже Высокий Совет останется недоволен: Тейвор просто придет в ярость, она потеряет его голос, Хранитель ничего не скажет, но не обрадуется столь явному нарушению закона, одним только магам будет все равно. Нет, нельзя.

Она обещала проявить снисхождение. До чего же мерзкое слово, словно плесенью покрыто. Тюремное заключение? Но ведь не посадишь же на год или два. Пожизненно. Она представила себе камеру в тюрьме, самую обычную камеру, и человека, обреченного жить в четырех стенах, нет, не жить, доживать. Все равно что приговорить к смерти, но не сказать, когда исполнят приговор. Она слишком хорошо понимала, что значит сидеть в тюрьме, в ожидании смерти. А ведь ее тюрьма — весь дворец. А бывшему герцогу останутся четыре стены, окно, и сколько угодно времени на сожаления. Да он же умрет от удушья! Здесь ведь нечем дышать даже ей, ко всему привыкшей, а как же он без моря? Она вспомнила, как семь лет назад молодой герцог Квэ-Эро ужаснулся, узнав, что наместница никогда в жизни не видела моря. Он извинился, вышел из зала, и вернулся, осторожно неся в руках раковину — большую, перламутровую внутри, и шершавую снаружи, светло-бежевую, в темных ободках. Она даже и не знала, что бывают такие огромные. Протянул ей подарок, сказал прижать к уху. Раковина пела, и так Энрисса впервые услышала шум прибоя. Она еще удивилась, где герцог так быстро нашел диковинку, он несколько смутился, потом сказал, что всегда возит ее с собой, чтобы слушать море. О, да, заточить пожизненно, и подарить раковину, перламутровую внутри и шершавую снаружи. И справедливо, и снисходительно.