Закон распада (СИ) - Казиник Сергей Игоревич - Страница 7

Тем утром Старик накарябал на бумажке привычное «До свидания. Вернусь к обеду». Завёл весёлую группу, которая пела о счастье, и отправился на добычу. Вслушиваясь в бархатистый голос вокалиста, в чистое звучание гитар, я думал, что невозможно потерять всё. Культя перестала беспокоить. А когда Старик вернулся, его приёмыш был уже мёртв. Заражение в месте ампутации не прошло бесследно. Наверное, он закрыл мне глаза, прошептав: «Иди не страшась, смотри до конца…»

Вы видите: человек сидит в кресле, и парные телечипы контролируют его. Людей вроде него, что замерли в неподвижности, — целый мир. Через двойные чипы (один в сердце, второй в мозгу) поступает централизованный сигнал. Бередящий сознание, усиливающий мыслительную деятельность, преобразующий ментальность в нечто иное. Не надо общаться, не надо знать, не надо стремиться. Говори через кибернетическое оборудование, с кем и когда хочешь. Делай, что вздумается. Не питаясь, усилием воли насыщайся энергией. Обменивайся опытом с собратьями, применяя ресурсы сознания.

Бесконечные возможности. Получить желаемое? Легко. Но чего желал он? Что требовалось всем? Риторика… Тем не менее, последние годы разумы землян заняты войной. Не покидая кресел, стульев, кроватей, они дерутся друг с другом — просто потому, что могут. Потому что позволяет сила мысли. Когда-нибудь должен определиться победитель, а ментальная бойня схлынуть, подобно всепланетному наводнению. Ведь так?

Сидя в кресле, воюя против заклятых врагов, попадаешь в мир, наиболее тебе близкий. Например, в Оплот. Впрочем, и детали, и имя второстепенны. Но существует бесчисленное множество миров, равно как бессчётны вариации глупости. Получить желаемое легче лёгкого — ещё проще выбрать не тот путь. Заражение крови там означает разрыв сердца здесь. Мгновенно. И врачи бессильны. А потому остаётся лишь ждать, когда очнутся гробовщики, да сакраментально констатировать.

Перебивка 2

Новые частицы

Брови вразлет

Мария Фомальгаут

Врешь, не уйдешь…

Вижу ее — бегущую в сумерки, в ночь, светлую, длинноволосую, в темноте и не разберешь, во что одета. То пропадает в тени, то снова появляется — среди руин, осколков стекла, бежит, перескакивая через трупы.

Не уйдешь…

Рокот самолетов высоко в небе, екает сердце, сейчас опять снаряды будут рвать в клочья землю, опять… Где-то надрывается сирена, где-то прячется все, что еще может спрятаться, что еще не лежит с простреленной головой, или размозженное — под обломками…

Она бежит. Она как будто не слышит рева сирен и рокота в небе.

Целюсь — как будто в нее можно прицелиться, стреляю — как будто в нее можно попасть. Даже не вздрогнула, и черт пойми, куда ушла пуля…

Не попал… а кто знает, может, и попал, может, в нее можно выпустить целую обойму — и она не умрет…

Снаряды рвут землю.

Еще уцелевшая высотка медленно оседает, тонет в туче пыли.

Вижу ее — несется в сторону какого-то фургона, что-то отчаянно кричит. Ее заберут, ее увезут отсюда, люди с красными крестами, они увозят женщин и детей, они заберут ее, они не знают, что прячется под маской женщины…

Она замирает перед фургоном, люди в фургоне видят ее, видят меня.

Мир замирает. Кажется, даже бомбы застыли — в небе, взорванная земля замирает в воздухе, не слышу собственного сердца…

Винтовка прыгает в руке, больно отдает в плечо…

Крик — как из ниоткуда, вижу ее, с простреленным плечом, вижу кровь, черт, значит, все-таки ее можно подбить, эту тварь…

Она исчезает — в фургоне, бегу к ним, как они на меня смотрят, грязного, залитого кровью, стреляющего в женщину… Земля разрывается передо мной, швыряет меня в песок, успеваю увидеть фургон, несущийся по бездорожью…

Мертвая земля.

Руины того, что когда-то было великим городом.

Прихожу в себя — медленно, нехотя, хочется лечь, не двигаться, лежать долго-долго, века и века, пока солнце не остынет, земля не разлетится в прах…

Треск вертолета.

Не сразу понимаю — что за мной, прихожу в себя, когда слышу шаги, вот она, смуглая, полная, с раскосыми глазами, наклоняется надо мной. Не та она, за которой я гнался. Другая. Крупная, пышнотелая. Нос горбинкой. Брови вразлет.

Чувствую, как жизнь возвращается ко мне.

— Что… ушла эта?

Не сразу понимаю — спрашивает меня.

— А… да… в фургоне ее увезли…

— Упустил?

Падает сердце.

— Упустил.

Она кивает. Она не будет ругать. Это же не босс в конторе, чтобы ругать, я вас когда просил это сделать, а, вот теперь сами вчерашний день догоняйте, раз вы такой умный… Она же не генерал на плацу, чтобы ругать, а что, у нас в армии теперь принято небритыми ходить, а? А что, новый устав, что сапоги чистить не надо, а я что-то не слышал…

Она не будет ругать… она через пару дней найдет себе нового наемника, сто миллион первого, я останусь в списке, как очередной — не выполнивший…

Рывком поднимаюсь с песка, земля подпрыгивает, бьет меня по лицу.

— …как сообщает РИА-новости сегодня в шесть тридцать по местному времени коалиционные войска вторглись в Египет…

Она толкает меня в плечо — резко, решительно.

— Слыхал?

— Ага, — чашка чуть не падает из рук.

— Давай… туда.

Вздрагиваю. Как туда, что, прямо сейчас, вот так, с места в карьер, среди ночи, а поужинать, я только рот раскрыл, а спать, она что, не понимает, что людям спать надо…

— В самолете поспишь, — она будто читает мои мысли, — давай… туда. Не уйдет от нас тварь эта, не уйдет…

Она обнимает меня — падает сердце, вот кто умеет обнимать, наши женщины так не умеют… Будто заново рождаешься, и голод, усталость, и все на свете — уходит, уходит, крылья расправляются за спиной…

Глаза-агаты… Брови вразлет… Нос горбинкой…

— Ну давай… удачи.

Снова падает сердце, так и не успеваю спросить — то, что вертится на языке, о чем хочу спросить уже давно, не могу, да и кто она, кто я, сколько у нее таких было… и не таких… и всяких…

Вертолет выплевывает меня в пустыню, в пепел, в кровь, в смерть. Хочется верить — что со мной ничего не случится, Она убережет… Да что убережет, у нее таких, как я было… и будет… И кто знает, что с ними стало…

Ищу ее. Ту, вторую, которая убегает от меня, через города, через державы, через континенты, через миры. Тут, главное, не искать, не думать, сердце само подскажет, куда идти… А что сердце, туда и идти, где смерть, где огонь, где кровь, где убивают, где страшно. Там-то она и есть…

Город дрожит в отблесках огня, пламя ревет, карабкаясь по стенам домов. Город — еще живой, еще не сожженный дотла, но уже — опустошенный, брошенный всеми и вся, ощерившийся дулами винтовок — из закоулков, из окон, из щелей. Смерть со свистом проносится мимо, еще одна смерть кусает мне кончик уха, горячее, красное, вязкое струится по щеке…

Вижу ее. Еще сомневаюсь — она не она, мало ли какие есть женщины, да какие могут быть женщины — тут, в умирающем городе, растерзанном войной. Идет — медленно, не спеша, некуда ей торопиться, у нее вся вечность впереди.

Никогда не видел, чтобы она что-то делала, да и не нужно ей что-то делать, просто вот так, идти потихоньку через руины, и сами собой будут падать бомбы, гореть города, земля напьется свежей крови…

Как она это делает…

Как всегда делала — века, века, вот так же шла через пустыни, вела за собой Тамерлана, играла, строила пирамиды из черепов, вот так же ночевала в шатре Аттилы, шла по пылающим городам, объятая пламенем. Вот так же… Было, было… Иногда просыпается шальная мысль, поговорить бы с ней, заплатить бы — за сколько-то часов интервью, пусть навспоминает что-нибудь в диктофон…