Тигр на свалке - Шубин Дмитрий - Страница 72

П. Алекс приклеил новые круги на головы мишеней и отогнал их на пятьдесят метров. «Давай!» – крикнул он и стал стрелять в каждый силуэт по три раза. Когда плоские фигуры подъехали, то в каждой голове обнаружилось по три отверстия: глаза и рот.

– Вот так вот, – сказал Алекс. – Тренируйся.

– Ну а что же дальше было, ну, на войне-то? – спросил я, присаживаясь на стул. Стрелять почему-то расхотелось.

Роди задумался и стал забивать трубку табаком. Прикурив, Алекс выпустил струю дыма.

– Из друзей кроме меня только Васян вернулся, – сказал он. – Да и то мозги у него оказались не в порядке, в черепушку осколок угодил. Я же… Короче, пролазил я в горах три года, а потом договорился новый Далай-лама, старого все же подкараулили и вместе с тоннами камней похоронили под землей. Так вот, договорился новый с посредниками американскими, и кончилась война, как и не было. Округ все же создали, назвали Южно-азиатским, и поехал я домой, уже не пацан, уже мужчина. А потом… Потом в России как всегда бардак, – Роди усмехнулся. – Впрочем, как и сейчас. Там никогда ничего не меняется, лишь внешние атрибуты. Сверхдержава, мать их! Бывают, правда, временные потепления. Русские, они ведь как наркоманы. Знаешь, что наркоман, принеся в ломбард вещь, никогда ее сразу не продаст, он заложит ее на время? И лишь потом, когда будет совсем на нулях, может и продать, да и то, посчитав, что в будущем обязательно купит еще новее, еще моднее. Наркоман всегда считает, что завтра будет в лучшем положении, чем сегодня. Надо лишь перекрутиться, лишь кольнуться. Так и русские вечно считают, что «утро вечера мудреней» или что «будет утро – будет пища». Да и я сам такой. Мечтатели, мать его! А когда проходит полжизни и становится понятно, что ничего, собственно, и не изменилось, начинают проклинать весь свет и искать виноватых. У русских всегда кто-то виноват, всегда кто-то козел отпущения. В те времена я только решил в университет вернуться, приобрести, наконец, высшее образование. А тут несколько губернаторов из сибирских областей встретились и, выпив, решили, что виноватые в бардаке сидят в Москве, и чтобы улучшить жизнь (или побольше нажить) надо лишь отделиться. И это все на фоне мировой мании к объединению. Постановили создать Североазиатский округ, при этом соответственно разделить страну. Придумали референдум и все такое. А народу что надо? Надо показать, что он будет лучше жить. Когда предварительные рейтинги стали обнаруживать, что до отделения всего шаг, Москва встрепенулась. Первые столкновения начались как раз на Урале. Нашли меня сибиряки сразу, заплатили неплохо, даже взвод дали, но войну мы все же проиграли – и уже через четыре месяца. Пришлось бежать, хорошо, деньги были – доллары назывались, кредиток в те времена еще не придумали. И побежал я в Европу. Пожил тут во Франции несколько лет, там-сям поработал, но призвания, как говорится, не нашел. Уже потом перебрался в Мексику. Там такие как я нужны были – опыт военный. Монету на лету сшибал. Получил я сразу сержантскую должность в полиции, а примерно два года назад вышел на пенсию. Так вот, по прошествии стольких лет я скажу, что войны случаются или из-за противоборств религий, зарабатывающих на этом деньги, или из-за ожиревших чиновников и бизнесменов, делящих власть, чтобы иметь еще больше опять же денег. Так что ко всему, что касается религии, заметь, религии, а не веры, я отношусь с настороженностью. У меня в Мексике был хороший друг, так вот, когда он умирал, жена к нему притащила священника. «Есть ли у тебя в чем покаяться, сын мой?» – спросил тот, и друг ответил: «Я выпил за жизнь невероятное количества спиртных напитков, съел тонны мяса. Я не могу вспомнить девяносто процентов женщин, с которыми переспал. Я считаю, что жизнь прожил не зря». Вот так вот.

– Да, покидала тебя жизнь. Кстати, Алекс, я сегодня целый день хочу с тобой поговорить, опять же из-за денег.

Сзади зазвенело, это Мишель давал понять, что время вышло.

– Что ты опять задумал, Санчо? – Роди нахмурился.

– Выходные на носу, друзья едут в Париж. Хочу с ними. Два с лишним месяца тут торчу. Развеяться бы.

– Ну, в принципе, можно. Только вот…

– Я осторожно, Алекс.

– Это вряд ли. Но держать, конечно, я тебя не имею право. Понимаю. Сам в твои годы любил развеяться. Ладно уж, давай двигай, и почаще оглядывайся по сторонам.

– Меня возьми, Санчо, – сзади стояла Элизабет.

– Никаких собак, – напрягся Роди. – Слишком явная примета.

– Спасибо, отец, – сказал я и П. Алекс сразу расслабился, видимо и вправду почувствовал себя отцом. Возможно, впервые в жизни. Он сунул руку запазуху и достал оттуда черный пистолет, отличающийся намеренно квадратными формами, и полную запасную обойму к нему. Он протянул оружие мне и сказал:

– На всякий случай. Пластиковый, пятнадцать патронов в обойме. Если что, зарядов не жалей, но и не вздумай палить по пустякам. Только если и вправду прижмут. И не забывай, мы в чужой стране.

– Думаю, оружие не понадобится, – ответил я. – Не воевать, гулять еду.

– Эй, ну что там, Алекс? – Из дома вышел Мишель. – Будешь платить еще за полчаса?

– Нет! Уже идем! – крикнул в ответ Роди, и мы направились к выходу, а потом, сев в машину, поехали в колледж.

Глава 2. Partie De Plaisir [57].

Каждое субботнее утро к колледжу слеталось множество автолетов, скапливалась масса электромобилей. Родители учеников приезжали за своими отпрысками, чтобы забрать их на выходные дни домой. В основном это были родственники детей младших классов. Взрослые ученики обычно добирались сами – или на летбусах, или на собственных машинах. Водить автолеты в Объединенной Европе разрешено с шестнадцати лет. Впрочем, кое-кто предпочитал и в выходные оставаться в колледже.

В то утро я проснулся рано, пару раз толкнул Пьера, соседа по комнате, но тот, «разбросав уши по подушке», даже не шелохнулся, похоже, он не собирался вставать. Я прошел в ванную и тщательно вымылся, побрил мягкие, пробившиеся под носом и на подбородке волоски, опрыскал себя всевозможной французской парфюмерией. Потом натянул чистые голубые джинсы, пеструю плотную рубашку, ребристые ботинки и, прихватив короткую спортивную темно-синюю кожаную куртку с надписью на спине «New-York», положил во внутренний карман пистолет из твердейшего пластика и направился в жилище Андрэ и Дюка.

В коридорах была еще утренняя тишина, но я очень торопился попасть в Париж и не мог больше спать. Да и ночью постоянно ворочался, а потом, когда уснул, не один раз просыпался и бросал взгляд на светящиеся цифры электронных часов. Еще вчера вечером, после благословения Бога, Сына, Матери Его и Святого духа, мы сделали набег на пивоварню одного местного фермера. Напившись до такого состояния, что каждые пять минут приходилось бегать к ближайшему дереву (отчего, видимо, то тащилось), мы заполночь отправились спать. Прошмыгнули тихо мимо дежурного священника, который спал на входе за стойкой, сложив свою буйную голову рядом с початой бутылкой дешевого виски, после чего разошлись по комнатам, предварительно договорившись встретиться утром.

И вот, открыв дверь в опочивальню друзей, я обнаружил их мерно сопящими. Ну, держитесь ребятки, решил я и вставил квадратный диск с танцевальной музыкой в комп, настроил звук на полную катушку, ткнул в клавишу «Enter». Грохот ударной установки разбудил, наверное, весь этаж, но парни даже не шелохнулись. Пришлось убавить звук, а то сюда сбежались бы все учителя колледжа. Ну, не хотят просыпаться, не надо. Я погонял по монитору виртуальных футболистов, потом посмотрел утренние новости и в отделе культуры обнаружил, что завтра в Париже на стадионе «Стад де Франс» свой единственный концерт в Европе в ходе небольшого турне дает Элвис Пресли. Я толкнул Дойчера и тот что-то промычал в ответ.

– Эй, Дюк, что это за Элвис Пресли выступает завтра в Париже? Ведь он же умер еще в прошлом веке.