12 историй о любви - Гюго Виктор - Страница 672

Настойчивость, с которой Шико старался напомнить полубогу этого дня, что он всего лишь человек, до такой степени удивила короля, что он отпустил всех и остался наедине с шутом.

– Да будет вам известно, мэтр Шико, – сказал Генрих, оборачиваясь к гасконцу, – что вы никогда не бываете довольны и что это становится просто невыносимым! Черт возьми! Я не сочувствия от вас требую, я требую от вас здравого смысла.

– Ты прав, Генрих, – ответил Шико, – ведь тебе его больше всего не хватает.

– Согласись по крайней мере, что удар был нанесен мастерски.

– Как раз с этим я и не хочу соглашаться.

– А! Ты завидуешь, господин французский король!

– Я?! Боже упаси! Для зависти я мог бы выбрать что-нибудь получше.

– Клянусь телом Христовым! Господин критикан!..

– О! Что за необузданное самомнение!

– Послушай, разве я не король Лиги?

– Конечно, это неоспоримо: ты ее король. Но…

– Но что?

– Но ты больше не король Франции.

– А кто же тогда король Франции?

– Все, за исключением тебя, Генрих, и прежде всего – твой брат.

– Мой брат! О ком ты говоришь?

– О герцоге Анжуйском, черт побери!

– Которого я держу под арестом?

– Да, потому что хотя он и под арестом, но он помазан на престол, а ты – нет.

– Кем помазан?

– Кардиналом де Гизом. Слушай, Генрих, я все же советую тебе заняться твоей полицией; совершается помазание короля – в Париже, в присутствии тридцати трех человек, прямо в часовне аббатства Святой Женевьевы, а ты ничего об этом не знаешь.

– Господи, боже мой! А ты об этом знал, ты?

– Разумеется, знал.

– Как же ты можешь знать то, что неизвестно мне?

– Ба! Да потому что твоя полиция – это господин де Морвилье, а моя – я сам.

Король нахмурил брови.

– Итак, один король Франции у нас уже есть, не считая Генриха Валуа, – это Франсуа Анжуйский, а кроме него мы еще имеем, постой-ка, постой… – сказал Шико, словно припоминая, – мы еще имеем герцога де Гиза.

– Герцога де Гиза?

– Герцога де Гиза, Генриха де Гиза, Генриха Меченого. Итак, повторяю, мы еще имеем герцога де Гиза.

– Хорош король, нечего сказать: король, которого я изгнал, которого я сослал в армию.

– Вот-вот! Разве тебя самого не ссылали в Польшу; разве от Ла-Шарите до Лувра не ближе, чем от Кракова до Парижа? А! Это верно – ты его отправил в армию. Что за ловкий удар, какое поразительное мастерство! Ты его отправил в армию, то есть поставил под его начало тридцать тысяч человек, клянусь святым чревом! В армию, и в какую! Всамделишную… это не то, что армия твоей Лиги… Нет… нет… армия из буржуа – это сгодится для Генриха Валуа, короля миньонов; Генриху де Гизу нужна армия из солдат, и каких! Выносливых, закаленных в боях, пропахших порохом, способных уничтожить двадцать таких армий, как армия Лиги. Одним словом, если Генриху де Гизу, королю на деле, взбредет однажды в голову стать королем и по званию, ему надо будет всего лишь повернуть своих трубачей к столице и скомандовать: «Вперед! Проглотим одним глотком Париж вместе с Генрихом Валуа и Лувром». И они это сделают, мошенники, я их знаю.

– В вашей речи вы позабыли упомянуть только об одном, мой великий политик, – сказал Генрих.

– Проклятие! Вполне возможно, особенно если то, о чем я забыл, – четвертый король.

– Нет, – ответил Генрих с крайним презрением, – вы позабыли, что, прежде чем мечтать о французском троне, на котором сидит один из Валуа, надо бы сначала оглянуться назад и посчитать своих предков. Можно еще понять, когда подобная мысль приходит в голову герцогу Анжуйскому: он принадлежит к роду, который вправе на это претендовать. У нас общие предки – борьба между нами, сравнение допустимы, ведь здесь речь идет о первородстве, вот и все. Но господин де Гиз… знаете ли, мэтр Шико, подзаймитесь-ка геральдикой, друг мой, и сообщите нам, какой род древнее – французские лилии или лотарингские дрозды…

– Э-э, – протянул Шико, – тут-то и заключена ошибка, Генрих.

– Какая ошибка, где?

– Конечно, ошибка: род господина де Гиза гораздо древнее, чем ты предполагаешь.

– Древнее, чем мой, быть может? – спросил с улыбкой Генрих.

– Без всякого «быть может», мой маленький Генрике.

– Да вы, оказывается, дурак, господин Шико.

– Это моя должность, черт побери!

– Я имею в виду, что вы сумасшедший, из тех, кого связывать приходится. Выучитесь-ка читать, мой друг.

– Что ж, Генрих, ты читать умеешь, тебе не надо снова отправляться в школу, как мне, так почитай же вот это.

И Шико вынул из-за пазухи пергамент, на котором Николя Давид записал известную нам генеалогию, ту самую, что была утверждена в Авиньоне папой и согласно которой Генрих де Гиз являлся потомком Карла Великого.

Генрих бросил взгляд на пергамент и, увидев возле подписи легата печать святого Петра, побелел.

– Что скажешь, Генрих? – спросил Шико. – Нас с нашими лилиями малость обскакали, а? Клянусь святым чревом! Мне кажется, что эти дрозды собираются взлететь так же высоко, как орел Цезаря. Берегись их, сын мой!

– Но как ты раздобыл эту генеалогию?

– Я? Да стал бы я на нее время тратить! Она сама ко мне пришла.

– Но где она была, прежде чем прийти к тебе?

– Под подушкою у одного адвоката.

– Как его звали, этого адвоката?

– Мэтр Николя Давид.

– Где он находился?

– В Лионе.

– А кто извлек ее в Лионе из-под подушки адвоката?

– Один из моих хороших друзей.

– Чем занимается твой друг?

– Проповедует.

– Так, значит, это монах?

– Вы угадали.

– И его зовут?..

– Горанфло.

– Что?! – вскричал Генрих. – Этот мерзкий лигист, который произнес такую поджигательскую речь в Святой Женевьеве, тот, что вчера поносил меня на улицах Парижа?!

– Вспомни Брута, он тоже прикидывался безумным…

– Так, значит, он великий политик, этот твой монах?

– Вам приходилось слышать о господине Макиавелли,[584] секретаре Флорентийской республики? Ваша бабушка – его ученица.

– Так, значит, монах извлек у адвоката пергамент?

– Да, вот именно извлек, силой вырвал.

– У Николя Давида, у этого бретера?

– У Николя Давида, у этого бретера.

– Так он храбрец, твой монах?

– Храбр, как Баярд.[585]

– И, совершив подобный подвиг, он до сих пор не явился ко мне, чтобы получить заслуженное вознаграждение?

– Он смиренно возвратился в свой монастырь и просит только об одном: чтобы забыли, что он оттуда выходил.

– Так он, значит, скромник?

– Скромен, как святой Крепен.

– Шико, даю слово дворянина, твой друг получит первое же аббатство, в котором освободится место настоятеля, – сказал король.

– Благодарю за него, Генрих, – ответил Шико.

А про себя сказал: «Клянусь честью! Теперь он очутился между Майенном и Валуа, между веревкой и доходным местечком. Повесят его? Аббатом сделают? Тут нужно о двух головах быть, чтобы угадать. Как бы то ни было, если он все еще спит, он должен видеть в эту минуту престранные сны».

Глава X

Этеокл и Полиник

[586]

День Лиги шел к концу с той же суетой и блеском, с какими он начался.

Друзья короля радовались; проповедники Лиги готовились канонизировать брата Генриха и беседовали о великих военных деяниях Валуа, юность которого была столь выдающейся, подобно тому как в былые времена беседовали о святом Маврикии.

Фавориты говорили: «Наконец-то лев проснулся». Лигисты говорили: «Наконец-то лиса учуяла западню».

И так как ведущая черта французского характера – самолюбие и французы не терпят предводителей, которые ниже их по уму, даже сами заговорщики восторгались ловкостью короля, сумевшего всех провести.

Правда, главные из них поспешили скрыться.