Маска чародея - Швайцер Дарелл - Страница 90

Теперь я знал цель всей его жизни, всех его рискованных исследований и экспериментов – я понял, что Ваштэм намеревался проследить за рождением Бога Чародеев и убить его, чтобы самому стать божеством, достигнув высшей цели любого чародея.

Я понял, каким образом он хочет избавиться от страха.

Но, вопреки всему, его план меня совершенно не устраивал. Я просто не мог принять его. Я даже не разозлился на отца, просто испугался, исполнившись благоговейного трепета. Все это казалось дикой фантазией, бредом сумасшедшего, не имеющим ничего общего с тем, что сможет сделать Секенр. Секенр хотел жить собственной жизнью, несмотря на ту путаницу, которую вносит во все магия. Однажды он вернется в Страну Тростников. Он будет жить в доме на берегу Реки в одиночестве, обреченный на жизнь без любви и дружбы, и писать прекрасные книги изумительными буквами. Он совсем не собирался становиться божеством.

А тем временем, затаившись глубоко внутри меня, Ваштэм выжидал, тонко манипулируя своим инструментом. Его совершенно не волновало то, что думал Секенр.

В ожидании проснулись и все остальные мои вторые «я».

Я даже ощутил, как Сивилла держит в руках нить моей жизни, осторожно натягивая ее.

Работу в библиотеке я закончил. Но перед тем, как покинуть ее окончательно, я сделал одну вещь, которой отец не понял.

(– Прекрати терять время попусту, Секенр! Займись нашим делом!)

Вопреки его воле, я сел на корточки перед мертвецом-библиотекарем и ласково заговорил с ним на языке мертвых.

– Я знаю дорогу в Страну Мертвых, – сказал я. – Давай я провожу тебя туда.

– Ты можешь? Ты действительно способен избавить меня от страданий?

– Да, могу. Но, если в утробе Сюрат-Кемада тебя ждет что-то еще более ужасное, там я буду уже бессилен.

Зомби поднялся на ноги без понуканий.

– Я не боюсь.

Я взял труп за холодную, полуразложившуюся руку и повел его из библиотеки по длинной галерее с низким потолком, который поддерживали квадратные колонны. По дороге он сообщил мне свое имя, Хевадос, и рассказал о своей родной стране – земле варваров за Морем Полумесяца, прозванной Страной Сосен – и о том, как он когда-то жил под голубым небом с жарким солнцем. Больше всего он тосковал по солнцу. Он даже плакал из-за этого. Он помнил, как, истекая потом в жару, пахал землю. Но его жена и дети умерли от голода, и он впал в отчаянье. Хевадос обратился к магии, призвав к себе демонессу, когда лежал ночью посреди бесплодного поля.

Магом он оказался не слишком успешным. Уже очень скоро коварный враг обманом одержал над ним верх, но не убил его – и тело Хевадоса умерло от холода и голода уже здесь, во Дворце Чародеев.

– Я думаю, здесь так холодно, – говорил он, – потому что все чародеи тут мертвы, и если хоть чуть-чуть потеплеет, их души начнут разлагаться.

– Значит, я тоже мертв? – спросил я его.

– Ты говоришь на языке мертвых.

Он покачал головой с обидой и злостью и продолжил рассказ о своих горестях. Но я по-прежнему шел рядом с ним, держа его за руку, слушал и делал все, что мог, чтобы не закричать, когда мертвая рука сжалась, как клещи. В ярости он сломал мне руку. Но я знал, что на кон поставлено гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Если я закричу, то покажу ему свою слабость и фактически уподоблюсь ему самому. Кто-то привел его сюда, чтобы устроить мне западню. Я понял, что все это значит. Меня оценивали и проверяли – члены Невидимой Ложи решали мою судьбу, или, по крайне мере один из них, и далеко не обязательно человек в черном, который мог быть их марионеткой или просто иллюзией.

Хевадос сломал мне правую руку, ту, в которой я держал кисть. Кровь сочилась у меня из-под ногтей.

Боль открывает двери. Но она и закрывает их навечно.

Если я не смогу писать правой рукой, что же останется от Секенра Каллиграфа?

Но все, что я мог делать – это читать молитву об умершем, произнося слова напутствия уходящему из этой жизни, спокойно и доброжелательно убеждая Хевадоса продолжить свое путешествие к месту, уготованному для него Сюрат-Кемадом.

Мы шли между колонн в сгущавшемся сумраке, затем – в кромешной мгле, и я чувствовал запах ила и гниющей воды, влажный воздух становился все холоднее и холоднее, как на болотах Страны Тростников в самые суровые зимние дни. Но вскоре появился еще один запах, который могли различить лишь такие, как я, знавшие о нем из собственного опыта – далекий запах смерти и разложения, характерный для пограничных земель Лешэ.

Тогда Хевадос прервал свою гневную тираду, отпустил мою руку, ласково погладил меня по плечу и прошептал: «Спасибо!» не на языке мертвых, а на удивительно чистом и правильном языке Страны Тростников. Он оставил меня во тьме между колоннами на границе царства Сюрат-Кемада.

Но, когда я остановился, чтобы позаботиться о сломанной руке, послышался плеск шагов по воде у самого берега. Я поднял взгляд, и он в последний раз издали заговорил со мной.

– Берегись привратника, – сказал он.

Что еще можно рассказать о Школе Теней? Все и ничего. Она казалась бесконечной, как и мое пребывание в ней. Далеко не все можно изложить на бумаге, тем более, если писать на ней медленно заживающей рукой Секенра Каллиграфа.

Но все же я попытаюсь.

Ощущение времени утратилось полностью. Я провел недели, месяцы или даже годы, бродя по залам, комнатам и коридорам, кругами возвращаясь к кухне, когда в этом возникала необходимость, и высовываясь в окно за горстью снега, когда мне хотелось пить или помыться. Если какое-то место особенно интересовало меня, если в нем было что-то чудесное, я оставался там, пока не узнавал о нем все, что мог.

Я общался с каменными зверями с человеческими лицами, бродившими по каменным садам, с частицами света, блуждающими во мраке, с гигантскими левиафанами, плававшими под дворцом и под самим миром и шептавшими с такой глубины, что слова их доходили до меня лишь спустя полчаса, и им требовалось столько же времени, чтобы услышать мой ответ.

Мои коллеги-чародеи по большей части избегали меня, или же громадных залов и коридоров было так много, что я попросту не встречался с ними.

По-прежнему было страшно холодно, я коченел и мучился от жажды, постоянно пребывая на грани истощения. Раны заживали медленно. Я подозревал, что ногти Кареды-Разы были отравлены ядом. Она затаилась где-то глубоко-глубоко, на самом дне моего сознания, не желая открывать ничего. Но в конечном итоге я почти научился не обращать внимания на подобные вещи. Дворец Чародеев представлял собой самое непригодное место для жизни, настоящий памятник дискомфорту: бесконечные незавершенные залы, крохотные комнатки с громадными каминами, дымившими, как печи, грубыми скамейками, крутыми скользкими лестницами без перил.

Но я привык. Я выбрал себе залитую солнцем комнату в башне и, установив доску на две каменные урны, соорудил себе письменный стол. Я подолгу просиживал за ним и писал книгу своей жизни самыми маленькими буквами, какие только мог ухитриться вывести, экономя драгоценный запас чистых листов бумаги и поддерживая свои силы благодаря магии букв. Новых попыток исказить мой текст предпринято не было. Временами это ставило меня в тупик. Временами казалось логичным.

Но один раз во время лекции мне все же нанесли удар в спину. Изредка мы, студенты-чародеи, собирались в аудитории. Каким-то образом все мы знали время и место встречи, как птицы знают, когда и куда им улетать зимой. В одном из просторных залов, или в одной из тесных комнат, или даже на вершине горы могло собраться и с дюжину, и с сотню, и с тысячу чародеев, и даже две или три тысячи – численность населения Невидимой Ложи постоянно колебалась.

Мы собирались вместе, как собираются богатые юноши Дельты, приходящие послушать модного философа, и слушали посетившего Дворец мастера-чародея или даже демона, объяснявшего истинное значение Девяти Углов, или толковавшего сны мертвых, или учившего принципам расшифровки истинных имен.