Наследие. Трилогия (ЛП) - Джемисин Нора Кейта - Страница 267

Когда запястье срослось, я прошел в свою комнату, сложил в сумку Гимн одежду, вещи и туалетные принадлежности, выданные мне Морад. Вот и все сборы!

Пока я завершал свои дела в Тени, солнце успело опуститься за горизонт. С наступлением ночи белые стены Неба начали испускать неподвижное и неживое сияние. Я покинул комнату, ощущая необъяснимое беспокойство, и зашагал коридорами. Я мог бы растворить любую стену и пройти замкнутыми пространствами, но теперь они перестали принадлежать мне одному, и я не хотел их посещать. В коридорах мне навстречу попадались то слуги, то высокорожденные. Они замечали меня, а кое-кто даже узнавал, но я не обращал внимания на их взгляды. Я был всего лишь одиноким богом, склонным к убийству, и к тому же второстепенным; в былые времена здесь таких шлялось четверо. Эти смертные понятия не имели, насколько им повезло.

В конце концов я очутился в солярии – личном садике Арамери. Отследить выложенную белым камнем тропинку, вьющуюся среди подстриженных деревьев, было проще всего. Довольно скоро я оказался у подножия узкого белого шпиля, взвивавшегося из самого сердца дворца. Дверь на лестницу не была заперта (опять-таки в отличие от прежних времен). Я вошел и стал подниматься по круто завитой винтовой лестнице, пока не оказался в алтаре – помещении в утолщенной вершине шпиля, где Арамери много веков проводили свой ритуал наследования.

Войдя, я уселся на камень. Здесь, в этой комнате, умерло несчетное количество смертных. У них отнимали жизни, чтобы привести в действие Камень Земли и передать божественное могущество следующему поколению Арамери. Теперь в шпиле было так же пусто и пыльно, как и в нижних помещениях Неба. Надо полагать, Арамери продолжали торжественно передавать власть, но делали это иначе и в другом месте. Пустотелый постамент, некогда стоявший посередине, больше не существовал. Он разбился в тот день, когда Камень и Йейнэ слились воедино. Хрустальные стены с тех пор восстановили, потрескавшиеся полы заделали. Однако в комнате некоторым образом ощущалось отсутствие жизни. По временам своего рабства я такого не помнил.

Я стянул Эн со шнурка, положил рядом на пол и начал катать туда-сюда, припоминая, каково это было – летать, оседлав солнце. Ничего другого в голову не лезло. Так что я пребывал в полной готовности, когда день-каменный пол вдруг вспыхнул чуточку ярче, а в комнате отчетливо прибавилось жизни.

В прежние времена он всегда влиял на вещи именно так…

Я поднял взгляд.

Сияние пола превращало хрустальные стекла в отличные зеркала, и я легко различил позади себя два силуэта. Ликуя и с ней кто-то такого же роста. Только шире. Этот силуэт был мужским. Ликуя кивнула моему отражению, после чего исчезла, оставив нас наедине.

– Привет, – сказал я.

– Привет, Сиэй, – сказал Итемпас.

Я немного подождал, потом улыбнулся:

– Даже не скажешь «сколько лет, сколько зим» или что я хорошо выгляжу?

– Ты не очень хорошо выглядишь, – сказал он. Помедлил и добавил: – А тебе кажется, что мы долго не виделись?

– Да, – кивнул я.

Не стань я смертным, не показалось бы. Но он сам уже сто лет прожил в человеческой шкуре и понимал, как тянется время.

За спиной послышались шаги, увесистые и очень точные. Они приблизились, я что-то уловил краем глаза и решил было, что он сядет рядом, но, учитывая, кто мы такие, это выглядело бы странновато. Так что он просто прошел мимо меня, остановился на краю алтаря и стал смотреть на черный ночной горизонт, оплетенный ветвями Древа, едва видимыми в темноте.

Ну а я разглядывал его спину. На нем была длинная кожаная куртка, выцветшая почти добела. Длинные белые волосы заплетены в тяжелую гриву косичек, смахивавших на плетеные локоны теманцев, только он обходился без украшений, если не считать большой заколки, аккуратно скрепляющей волосы. Наряд дополняли белые штаны и рубашка и, что довольно странно, коричневые башмаки. Я гадко порадовался про себя: ну надо же, белой обуви не нашел!

– Я, конечно, приму предложение Нахадота, – сказал он. – Если моей силы хватит для твоего исцеления или хотя бы замедления старения, я сделаю все, что смогу.

Я кивнул:

– Благодарю.

Он кивнул в ответ. Его лицо было обращено к горизонту, но отражение в стекле смотрело прямо на меня.

– Ты хочешь остаться с этими смертными?

– Видимо, да, – ответил я. – Ахад хочет, чтобы я держал его в курсе всех дел Арамери. – Тут я кое-что вспомнил и поправился: – Ну, конечно, ты же начальник Ахада, так что…

– Можешь остаться. – В его пристальном взгляде, несмотря на нынешнее состояние, читалась прежняя сила. – И даже должен, чтобы быть вместе со смертными, которых ты так любишь.

Я нахмурился. Его отражение отвело взгляд.

– Их жизни столь быстротечны. Они не могут принимать что-либо как должное.

Он, конечно же, имел в виду мать Ликуи. А может, и первую Шахар Арамери. Он ведь любил ее, невзирая даже на ее разрушительную, всепоглощающую одержимость…

– А как тебе то, что Арамери тебя бросили? – не без некоторой вредности спросил я. Для настоящей вредности у меня сейчас просто сил не было, и я всего лишь хотел переменить тему.

Скрипнула кожа, легонько прошуршали волосы: он пожал плечами.

– Что с них взять, они же смертные.

– Значит, ни слезинки не проронил? – вздохнул я, потом вытянулся на каменном полу и закинул руки за голову. – А ведь за ними весь мир последует, чтобы ты знал. Человечество от тебя отвернется, и это уже начало происходить. Они еще называют нынешнее время эрой Светозарного, но скоро начнутся сумерки…

– Или рассвет.

Я моргнул. Вот этого я, кажется, не учел. Я приподнялся на локте и посмотрел на него, прищурившись. Он неподвижно стоял в излюбленной позе: ноги врозь, руки сложены на груди. Все тот же Дневной Отец, только заключенный в смертную плоть. А так – ничуточки не изменился!

Вот только…

– Почему ты оставил жить Ликую Шот? – спросил я.

– Потому же, почему оставил жить ее мать.

Я замотал головой, не в силах понять:

– Орри Шот? Да с чего бы тебе ее убивать? – Я нахмурился. – Неужели за то, что она возмущалась твоими выходками?

Если бы я лично не наблюдал за ним в гладком стекле, никогда бы не поверил в то, что предстало моим глазам. Итемпас улыбнулся:

– Верно. Возмущалась. Но не в этом дело. Орри Шот была демоницей.

Вот тут я утратил дар речи. Воцарилось молчание, и он наконец повернулся ко мне. Я посмотрел на него и испытал окончательное потрясение. Нет, если не считать волос и одежды, выглядел он в точности как при нашей последней встрече. И тем не менее что-то в нем – такое, чего я не мог вычленить и определить, – явственно изменилось.

– Ты собираешься убить Ремат Арамери и ее детей?

Я замер. Он знал! Я ничего не ответил, и он кивнул.

Меня внезапно охватило нервное напряжение. Я вскочил. Сунул в карман Эн. В алтаре было тесновато для моей привычки расхаживать, но все же я попытался. Оказавшись возле него, я увидел рядом с его отражением в стекле свое. И прирос к месту. Он тоже повернулся, заметив мой взгляд, и мы уставились в темное зеркало.

Вот я: невысокий, жилистый, растерянный, готовый дать бой. Повзрослев, я начал сутулиться, потому что отчаянно не желал расти.

А вот он: крупный, могучий и при этом изящный. Таким он был всегда. В его глазах светились знание, понимание, стремление…

Я почти – почти – захотел, чтобы он опять стал моим отцом.

Я почти, почти простил его.

Но это не могло произойти. Я нахохлился и отвел взгляд. Итемпас опустил взгляд, и в алтаре опять воцарилась несокрушимая тишина.

– Скажи Ликуе, чтобы явилась и забрала тебя, – раздраженно проговорил я наконец. – Я уже сказал все, что собирался.

– Ликуя – смертная, а магии у меня нет. Мы с ней не можем разговаривать как боги. Нам требуются слова. И дела.

– Так ты что, здесь остаешься? – нахмурился я.

– Да. И отправляюсь вместе с вами в новый дворец.

– Здесь и Йейнэ будет. – Тут я сжал кулаки и все-таки заходил, чуть ли не заметался по кругу. – А-а, да ты знаешь, конечно. Ты же и явился ради нее.